Мужики - Владислав Реймонт

Но темнело быстро, склоненные деревья как-то страшно качались, и Витеку стало так жутко, что он во всю прыть побежал в деревню. Только добежав до костела, остановился, чтобы перевести дух и взглянуть на монеты, которые крепко сжимал в кулаке. Здесь-то и догнал его Лапа, и они уже вместе не спеша пошли домой.

У озера на них наткнулся Антек, возвращавшийся с работы. Собака бросилась к нему, стала ластиться и радостно лаять, а Антек гладил ее, приговаривая:

— Славный пес, добрый, хороший! Откуда это ты, Витек?

Витек изложил все, но о деньгах, конечно, умолчал.

— Зашел бы как-нибудь к ребятишкам.

— Прибегу, прибегу! Я даже для Петруся смастерил тележку и еще одну диковинку.

— Принеси. На тебе пятачок, чтобы не забыл.

— Я сейчас прибегу, сию минуту, погляжу только, не пришел ли хозяин.

— А его разве дома нет? — спросил Антек как будто равнодушно, но даже задрожал весь.

— У мельника сидит, там о чем-то мужики с паном толкуют.

— А хозяйка дома? — спросил Антек потише.

— Дома, ужин готовит. Так я только посмотрю и мигом прилечу.

— Приходи, приходи, — сказал Антек все так же тихо. Ему хотелось расспросить Витека, узнать от него побольше, но он не решался — вокруг сновали люди, да и мальчонка глуп еще, разболтает об этом. И он торопливо пошел по направлению к своему дому, но у костела внимательно осмотрелся по сторонам и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, свернул в другую сторону, на тропинку за амбарами.

А Витек побежал домой.

Борына еще не вернулся, в избе царил мрак, только в печи пылали головешки. Ягна хлопотала по хозяйству. Она была сердита, потому что Юзька опять куда-то запропастилась, а работы было столько, что она не знала, за что раньше приняться. Она не слушала того, что рассказывал Витек, и только когда он упомянул об Антеке, сразу насторожилась.

— Ты никому не говори, что он тебе дал пятак.

— Коли вы приказываете, я и не пикну.

— На тебе еще пятак, и смотри же, не болтай! Он домой пошел?

И, не дожидаясь ответа, сорвалась с места, словно испуганная чем-то, выбежала на крыльцо и стала звать Петрика, а в то же время тревожным и пытливым взглядом обводила сад и двор. Заглянула даже за амбар, за сеновал — никого… Она успокоилась, но тут же стало ей так досадно, что она накричала на пришедшую Юзю, начала ее понукать, чтобы та поскорее готовила коровам пойло, корила за то, что вечно бегает по чужим избам и бездельничает. Юзя, конечно, не смолчала — девчонка она была гордая, строптивая, и на каждое слово у нее готов был ответ.

— Покричи, покричи, вот отец придет, так живо тебя ремнем успокоит! — пригрозила Ягна, зажигая лампу. Она опять принялась прясть и больше не отвечала ничего на ворчанье Юзи. Ей показалось, что кто-то ходит за крайним окном…

— Витек, выгляни-ка, — должно быть, боров вылез из хлева и бродит по саду.

Но Витек уверял, что загнал всех свиней в хлев и запер дверь. Юзя ушла на другую половину и стала выносить с Петриком ушаты с пойлом для коров, потом пришла за подойниками.

— Я сама подою коров, отдохни, коли ты так наработалась!

— Что ж, дои, опять половину молока в вымени оставишь! — съязвила Юзька.

— Заткни глотку! — сердито крикнула Ягна, надела башмаки, подоткнула юбку и, взяв подойники, пошла в хлев.

Был уже вечер, метель утихла, но небо низко нависло над землей, черное, беззвездное, покрытое тучами. Угрюмо серели снега, и тоскливая тишина, тишина глубокой усталости, царила вокруг. Ни один голос не доносился из деревни, и только вдалеке, в кузнице, глухо гудели удары молота.

В хлеву было темно и душно, коровы громко шуршали языками о дно лоханок и тяжело сопели.

Ягна ощупью нашла скамеечку, села под первой с краю коровой, нащупала вымя, вытерла его передником и, упершись головой в бок коровы, начала доить.

Здесь было так тихо, что она отчетливо слышала каждый звук, малейший шорох. Струйки молока текли в подойник, в конюшне рядом топтались лошади, а от дома доносился заглушённый, но крикливый голос Юзьки.

— Вот, трещит, а картошку не чистит! — проворчала Ягна, но вдруг замолчала, вслушиваясь: на дворе захрустел снег, как будто кто-то шел справа, от гумна, шел медленно и, видно, останавливался, потому что шаги затихали на мгновенье, и опять шел… Снег скрипел все ближе. Ягна высунула голову из-под коровы и поглядела в серый пролет двери. В нем появилась какая-то неясная фигура.

— Петрик?

— Тише, Ягусь, тише!

— Антек!

Она обомлела, все силы вдруг ее оставили, она не могла больше выговорить ни слова, не могла шевельнуться, не могла думать ни о чем и только бессознательно сжимала вымя коровы, а молоко брызгало на юбку, на пол. Ее бросило в жар, ей казалось, что огонь бежит по ее телу, молниями сверкает в глазах и заливает сердце сладкой истомой. Что-то перехватило ей горло, она задыхалась, ей показалось, что она сейчас умрет.

— С самого Рождества поджидаю тебя каждый день, каждый вечер стерегу, как собака, а ты не вышла! — прошептал Антек.

Этот голос, сдавленный, горячий, в котором звучала вся сила его страсти, вся нежность сердца, обдавал Ягну палящим пламенем, наполнял ее негой и силой. Антек стоял уже прямо против нее, она в темноте чувствовала, что он уперся о корову, нагнулся и глядит ей в лицо, он был так близко, что его горячее дыхание обжигало ей лоб.

— Не бойся, Ягусь! Никто не видел, не бойся… Не вытерпел я… ничего с собой не могу поделать… и днем и ночью… всякий час ты стоишь у меня перед глазами, Ягусь… Так ничего ты мне и не скажешь?

— Что же мне сказать тебе, что? — прошептала она жалобно.

Оба замолчали — волнение лишило их голоса. Эта близость, эта давно желанная встреча наедине, эта темнота свалились на них обессиливающей блаженной тяжестью, но и непонятным страхом. Они так стремились друг к другу, — а вот сейчас и слово вымолвить было им трудно. Они жаждали друг друга, а ни один не решался руку протянуть. И оба молчали.

Корова шумно глотала пойло и так хлестала себя хвостом по бокам, что несколько раз задела Антека. Он, наконец, сильной рукой придержал хвост, нагнулся через корову еще ближе к Ягне и прошептал:

— Не сплю, не ем, работа из рук валится — все из-за тебя, Ягусь, из-за тебя…

— Мне тоже нелегко…

— Думала ты иногда обо мне, Ягусь? Думала, да?

— Как же нет, когда ты постоянно у меня в мыслях, день и ночь, и уж не знаю, как с собой и сладить! Правда, что это за меня ты побил Матеуша?

— Правда. Он врал про тебя, так я ему глотку заткнул. И с каждым то же самое сделаю.

Хлопнула дверь в доме, и кто-то быстро побежал через двор прямо к хлеву. Антек едва успел отскочить к яслям и притаился за ними.

— Юзя велела ушаты принести, надо и свиньям пойло готовить.

— Возьми, возьми оба! — с трудом выговорила Ягна.

— Да Лысуля еще не выпила, я после прибегу.

Витек убежал, и слышно было, как опять стукнула дверь. Тогда только Антек вышел из своего укрытия.

— Вернется, стервец! Пойду под сеновал, подожду тебя. Выйдешь, Ягусь?

— Боюсь.

— Приходи! Я хоть час, хоть два прожду, только приходи! — умолял Антек.

Он подошел к ней сзади, — она все еще сидела на скамейке около коровы, — обнял крепко, запрокинул ей голову и жадно впился губами в ее губы. Она задохнулась, руки ее бессильно упали, подойник полетел на землю. Не помня себя, она вся тянулась к нему, не могла оторвать губ. Они обнялись так крепко, словно слились друг с другом, и на долгую минуту замерли в этом безумном, диком поцелуе, лишающем сознания и сил.

Наконец, Антек оторвался от нее и крадучись выбежал из хлева.

Ягна вскочила, хотела кинуться к нему, но он тенью мелькнул на пороге и пропал в темноте. Его уже не было, но его тихий страстный шепот звучал так явственно и так властно, что она с недоумением озиралась вокруг.

Никого! Коровы жуют, машут хвостами… Она вышла во двор. Ночь стояла за порогом непроглядной тьмой, тишина окутала мир, только удары молотов звучали вдалеке. А ведь был он здесь, был… стоял около нее, обнимал, целовал… еще горят губы, еще пробегает по телу огонь, а сердце заливает такая радость, что и сказать нельзя! Господи Иисусе! Что-то подхватило ее и несло — в этот миг она пошла бы за Антеком хоть на край света. "Антось!" — крикнула она невольно, и только звук собственного голоса несколько отрезвил ее.

Она изо всех сил спешила подоить коров, но была так рассеянна, что часто искала вымя не там, где надо, и смятении счастья только потом, когда уже шла в избу, почувствовала, что лицо у нее все мокро от слез.

Она отнесла молоко в дом, но забыла его процедить. Побежала на другую половину, услышав там голос Настки, однако ничего ей не сказала и вернулась в переднюю комнату. Здесь она стала охорашиваться перед зеркалом, потом подбросила дров в печь, потом спохватилась, что у нее есть какое-то спешное дело, но никак не могла припомнить, какое. Ничего не помнила, ничего — одно занимало все ее мысли: Антек ждет за сеновалом. Она еще повертелась без цели в избе, накинула платок и вышла.