Двое из будущего. 1904 -… - Максим Валерьевич Казакевич

вынужден отодвинуть часть армии на несколько верст вдаль от берега. Ни о каком наступлении речь пока вестись не могла. По крайней мере, до тех пор, пока японские крейсера находились близь берега. Эскадра у японцев, если сравнивать ситуацию с карточным покером, была словно джокером — той картой, которая неожиданно усиливала раскладку противника.

Я эти дни проводил в тягостном безделье. Слонялся по унылому городу, топтал тропинки холмов, сидел на берегу пока еще холодного моря и изредка кидал в невысокие волны камушки. Деньки наступили теплые. Солнце светило, грело, заливало окрестности жаркими лучами. Из земли полезла трава, а редкие деревья пустили первые листочки. И выползли из-под земли отогревшиеся мухи, которые первым же делом собрались там, где проходили сильные бои. И над вторым фортом, разрушенным почти до основания, и над горой Высокой на долгие недели повисли черные облака жирных мух, гудящих словно натруженный высоковольтный трансформатор.

В городе помимо голода царствовала цинга. Люди страдали от недостатка витаминов. У них опухали и кровоточили десна, выпадали зубы, а воспаленные суставы причиняли людям, особенно людям в годах, постоянную, ни на минуту не ослабевающую боль. И люди, мучимые цингой, словно коровы в первые же дни слизали всю выползшую траву. Ели ее сырой, рубили на жидкие супы и просто делали растекающиеся по тарелками каши-размазни. Я однажды увидел, как какая-то семья, живущая в землянке неподалеку от меня, сварила такую кашу и сожрала ее горячей. А потом из-за вставшей колом в животе травы тря дня болела, не в силах подняться. Людей было жалко, но помочь им я не мог. Лишь продуктов немного подкинул, попросив не болтать об этом. Да потребовал от Лизки зарубить курицу и сварить из нее бульон, а потом отнести его той семье. Что она и сделала, уменьшив нашу «птицеферму» на одну голову.

В той семье имелся один пацаненок, звали которого Валентином. Подросток лет двенадцати, рассудительный и ответственный не по годам. Он, видя ту нужду, с которой столкнулись его родители, сам принял решение и пошел с отцом в город, искать работу. Отец его, мужик с уже посеребренной бородой, пошел добровольцем и за небольшую пайку стал помогать военным — в охране под ружьем стоять, завалы разбирать, да восстанавливать постройки, перебирая целые и битые кирпичи. Пацан же, понятное дело, за отцом пойти не мог и потому по его совету стал стучаться в двери людей, выспрашивать у них любую работу. Воду там принести, угля натаскать, по дому руки приложить и еще кое-что по мелочи. Чаще всего ему не удавалось найти ничего — люди лишь качали головой, показывая, что помощь его не требовалась. Но иногда, в редкие дни, ему удавалось найти хоть какую-нибудь работу, и тогда вечером он возвращался в свою землянку сильно уставшим, безумно чумазым, но абсолютно счастливым, неся за пазухой несколько корочек серого хлеба. Иногда возвращался вместе с отцом, на пару неся совместно заработанные крохи.

Часто он стучался в калитку и нашей ограды. Лизка к нему выходила, и отрицательно мотало головой — работников у нас и самих хватало. Пацан уходил от нас не солоно хлебавши, но на следующий день снова стучался и выпрашивал работы. И снова Лизка его гнала прочь. И так повторялось почти каждый божий день. Настойчивости парню было не занимать. Лишь те дни, когда они слегли всей семьей, парень к нам не приходил, что, собственно и заставило меня озаботится и подкинуть им кое-что из жратвы. А когда они более или менее пришли в себя, пацан снова постучал в калитку. Громко так, требовательно, так, как никогда до этого не стучал.

Лизка, хмыкнув, вытерла руки о передник и пошла снова отваживать мелкого работника. И я вышел следом.

Парень предстал пред нами в образе кощея. Сильно исхудалым, со впалыми щеками и глубокими, цветом Черного штормового моря, синяками под глазами. Увидев меня, пацан стянул с головы видавший виды картуз и глубоко поклонился, сложившись едва ли не пополам.

— Чего ломаешься? — с легким удивлением спросила его Лизка. — Работы все равно дать не могу.

— Тятька с маманькой просят передать свою благодарность, — ответил он, поднимая глаза на меня. — От смерти вы нас спасли. Вероничку особливо. Если бы вы супа куриного нам не передали, то померла б она наверняка. Этим супом мы ее и отпоили.

Вероника — младшая сестра Валентина, двух годиков от роду. Веселая малышка, на голову которой так не вовремя свалились такие испытания. Видел я ее раньше, по ранней зиме, когда парень, когда сам еще был в силах, а проблема с продовольствием еще не встала так остро, со смехом катал ее на санках.

— Чего же сами не пришли? — не нашелся я что ответить.

— Они еще болеют. Только я смог встать. А как встал, так тятька меня к вам погнал. Да я и сам хотел, если честно. Сказать вам хотел… Спасибо вам большое, Василий Иванович, пусть вас Бог благословит, — и Валентин снова сломался пополам. — Пускай вам Боженька помогает вам во всех ваших добрых делах.

И сказав это, парень пошел прочь с глубоким чувством исполненного долга. За моей спиной вдруг подал голос Данил:

— Эй, пацан!

Валентин обернулся:

— Чего, дядь?

— Жрать-то хочешь?

Он, молча, развел руками — ответа не требовалось.

— Есть для тебя работа на сегодня. Тяжелая и грязная. За жратву. Согласен?

— Да, дядь. Согласен. А что делать надо? — с готовностью откликнулся пацан и уставился на Данила глазами полными благодарности.

— Уголь с телеги раскидать. Справишься?

— Да, дядь, справлюсь. Я сильный.

— Ну, тогда присядь пока здесь. А как телега придет, так бери лопату, ведро и стаскивай уголь в тот короб. Все понял?

— Да, дядь, понял. Спасибо.

И Валентин уселся на лавочку, что стояла вкопанной рядом с воротами. Уже в доме, Данил, не дожидаясь удивленных вопросов, односложно пояснил:

— Обед свой ему отдам.

Видимо и у этого прожженного носоворота дрогнула душа, раз он решил подкормить мальчишку. Лизка, на такое заявление, взяла со стола деревянную ложку и со всего маху, шлепнула ему по лбу:

— Еще чего! Что б и не думал отказываться! Я ему гречки по-быстрому сварю.

Через два часа к воротам подъехала телега, груженная бурым углем. Валентин, как и договаривались, схватил ведро, лопату и, отстранив, спрыгнувшего с возницы, удивленного Петра, принялся за работу. Рьяно замахал лопатой. Но, все-таки сил у паренька было маловато. Вскоре он выдохся и так весело начавшаяся работа, замедлилась. Тот объем, что один взрослый человек мог сделать за двадцать-тридцать минут