Демон и Бродяга - Виталий Сертаков

– Сирин, партийку распишем? – спросил Гамаюн.

– Сдавай карты, – Сирин почесала когтем под мышкой, с ненавистью поглядела правым глазом на пойманную блоху, раздавила ее и устало растянулась на лавке.

Коваль сморгнул. Затем сморгнул еще раз, не в силах поверить своим глазам. Но проблема заключалась не только в глазах. Он уже давно привык, что зрение в новом мире, пережившем катастрофу, способно обманывать мозг с завидным постоянством, однако органы чувств, воспитанные уральскими Хранителями, обмануть было сложно.

Эта троица пернатых ему не чудилась. Коваль не смог бы поклясться, что слышит биение их сердец, и что все трое внутри устроены, как другие, привычные ему теплокровные организмы. Что-то внутри них бурлило и гудело, но совсем необязательно, что это были сердца или легкие.

– Эй, ты играть будешь? – Гамаюн постучал по верхней полке.

Оттуда неторопливо свесились две крепкие птичьи лапы, затем показался край длинного шерстяного шарфа и, наконец, непрерывно кивающая голова Алконоста.

– Только, чур, не жулить, – заявил Алконост, прекращая считать петли.

Он аккуратно отложил вязание и спустился вниз. Сразу стало светлее, словно сияющая радуга затрепетала в избе. Алконосту можно было по праву присвоить первое место по красоте оперения. Изумрудные, бирюзовые, иссиня-черные перья чередовались на его крыльях, а на спине и на груди собирались в сложный праздничный рисунок. Если шевелюра Гамаюна отдавала сединой, Сирин тоже входила в возраст зрелой женщины – очень условно, конечно, то Алконост имел внешность румяного, налитого силой юнца. Артур поймал себя на бредовой мысли, что очень хочется ухватить юношу за розовую круглую щечку.

Алконост расправил грудь, поиграл темно-зелеными, хрустальными, огненными переливами. Явно он гордился своей незаурядной внешностью и не мог удержаться от хвастовства. Бело-молочная кожа его мальчишеской шеи постепенно грубела сразу после кадыка, покрывалась мурашками и мелкими, гладкими перышками. Мурашки, сказал себе Коваль, почти как у ощипанной курицы.

– Сам ты жулик, – Гамаюн сделал вид, что обиделся, но сам незаметно подмигнул Сирин. – Эй, мил человек, сдвинь колоду, будь ласков.

И протянул Ковалю колоду потрепанных карт. Артур машинально сдвинул, коснувшись черного загнутого когтя. Карты на мгновение привлекли его внимание, но их слишком быстро забрали из поля зрения. Сунули под нос – и тут же колода пошла в дело. С ловкостью вагонного шулера Гамаюн пустил колоду веером в воздух, поймал у самого пола, разложил до плеча, рубашками в обе стороны, и снова собрал.

Сирин взяла свои карты со стола, с шумом отпила медовухи и покачала головой. Президент почувствовал, что сейчас у него разовьется косоглазие. На обратной стороне каждой карты вместо статичного узора шло кино. Точнее, никакое не кино, а шевелились, бегали и летали персонажи из картин русских художников. Здесь играли на поваленном бревне медвежата, рядом сестрица Аленушка полоскала в озере платочек, еще дальше… оп, не успел!

Сирин сбросила карту лицевой стороной вверх. Очевидно, в игре использовалась система открытого прикупа, или таким образом скидывались равные масти, Артур так и не узнал. Он уставился на короля и валета, за которыми уже протянул цепкие когти Гамаюн.

Король высунулся из карты чуть ли не до пояса! Он разглядывал Коваля, что-то кричал и указывал на него валету. Точнее, это был совсем не король, а если быть точным – древнерусский царь, в меховой шапке с золоченым защитным шишаком и с палицей в сучковатой ручище…

До конца Артур не успел рассмотреть, Гамаюн сгреб карты. Вместо них выдал Сирин другие.

– Чего уставился? – Сирин звучно высморкалась, потом чихнула и скинула одну карту Алконосту.

Коваль еще больше запутался в игре. Он предположил, что сдавать будет все время Гамаюн, как это принято при игре в очко или в покер, но пернатые певцы постоянно ставили его в тупик.

– Хочу понять правила, – робко вступил в разговор президент.

– А тут и понимать нечего, – хриплым фальцетом ответил Алконост.

Он сбросил в центр стола уже три взятки, все они валялись картинками вверх, и на всех картинках происходили бурные события. Шестерка оказалась богатырской отрубленной головой, из девятки лезли три богатыря, а из двойки с воем метели вырвались сани, запряженные четверкой вороных.

– Гамаюн, твоя очередь гостей веселить, – напомнил вдруг Алконост. – Давай, напой что-нибудь к Рождеству.

– Это кто тут гости? – скривился Гамаюн, но послушно запел что-то умиротворенное, пафосное, будто выступал на церковном празднике.

Пока пел, подошла его очередь сдавать. Гамаюн ловко раскидал колоду, из прикупа вырвались медвежата и затеяли на столе возню.

– Сдаешься? – перебила сказочный речитатив приятеля откровенно скучавшая Сирин.

Вопрос относился к Алконосту. Он тут же нахохлился, потемнел лицом и кинулся ворошить груду карт на столе. Стрельцы-двойки, десятники-тройки, сотники-четверки и пятерки, лысые монголоиды в коротких полушубках, с непонятными Ковалю знаками отличия на рукавах прекратили драку и опрометью кинулись к своим картам. Крохотные человечки туда буквально ныряли, словно в проруби. Но даже внутри своих карт, сделавшись плоскими, не прекращали перебранку, махали кулачками и угрожали друг другу алебардами.

– Снова обдурили? – надулся Алконост. – Где моя сторожка? Где червоная сторожка, я спрашиваю?

Гамаюн состроил самое честное выражение лица, широко распахнул красивые голубые глаза и развел руки-крылья, как бы демонстрируя – ничего в карманах нет. Вечно хнычущая Сирин звучно высморкалась в платок, который Коваль назвал бы головным, и кинулась искать карту с бубновой сторожевой башней.

– Где-то тут… где-то тут была… – бормотала Сирин. – Может, под лавку закатилась?

– Жулье, – вынес вердикт Алконост. – Ты видел, добрый человек, что происходит с теми, у кого доброе сердце? – и патетически воздел к небу руку-крыло.

– Можно вопрос? – осмелел Артур. Он уже догадался, что все три обитателя избушки неагрессивны, в драку не кидаются и превращать его в камень не собираются. – Почему так нужно мне доверить прах? Ведь я даже не знаю, что с ним делать. Вам вообще сказали, что я проспал сто тридцать лет?

– Какая мне разница, сколько ты проспал? – выкатил свои прелестные глаза Гамаюн. – Вот я, к примеру, никогда не пою для всех. Толпа – это смерть индивидуальности. Вот ты – считаешь себя индивидуальностью?

– Считаю, – кивнул Артур.

– Индивидуален каждый дурак, – брезгливо поморщился Гамаюн. – В нашем деле главное – отличать индивидуальность от личности. Ты – личность?

– Надеюсь, что да.

– На бога надейся, да сам не плошай, – внезапно повеселев, пропел Алконост.

Он уже не искал пропавшую карту, вытащил с верхней полки вязание и замелькал спицами. Сирин тем временем разбила в чашку два куриных яйца и принялась готовить себе гоголь-моголь. Ковалю показалось крайне неестественным, что одна птица кушает нерожденных птенцов другой. Ну… не птица, а полуптица, почти неважно. Карточную игру окончательно забросили. Два короля и две королевы неспешно прогуливались по янтарным доскам стола, обходя ендовы и кувшины. Трефовый король в длинной малиновой мантии сунул корону под мышку и что-то оживленно доказывал своим спутникам. На другом углу стола, подле открытой хлебницы, несколько тысяцких-девяток и темников-десяток, все в каракульче и хромовых сапожках, уселись в кружок, раскурили трубки и приступили к травле анекдотов. Периодически оттуда доносились раскаты тоненького хохота.

– Я твердо уверен, что я – личность, – повторил Артур. – Личность, и все тут.

– Хорошо, – неожиданно легко и беззлобно согласился мохнобровый Гамаюн. – Каждой личности – даешь по индивидуальности! Здорово я сочинил?

– Здорово, – признался Коваль. – Но вы мне не ответили…

– А давай что-нибудь исконное? – зажмурившись, как разогретый на печке кот, предложила Сирин. – Алконосушка, человек скучает. Что ты нам, Гамаюн, все неметчину гонишь? Человече, тебе нравится исконное?

– Отчего же нет? – проявил осторожность Коваль.

– Это мы запросто, – Алконост отложил вязанье и тронул струны:

Не целуй мои желтые глазки,Не кусай мои липкие губы,Я сижу на цепи возле дуба,Кот издох, что рассказывал сказки,

Пьяный рыцарь пинает русалку,Та к царевне ревнует брюхатой,Леший пропил машину и хату,Черномор собирает бутылки,

Тощий волк гложет кости на свалке,Тридцать витязей в луже рыбачат,Доит белку удачливый хачик,Царь Кащей плотно сел на поганки,

На дорожках – дерьмо и окурки,И неведомый зверь под кроватью,Не кусай мои липкие губы,Не ищи моих детских проклятий…

– Стоп, не катит, – перебила приятеля Сирин. – Вишь, человече рифмы твои не шибко жалует. Интересно, что он вообще жалует?.. М-да…