Ожидание - Татьяна Каменская

— Боже, как страшно! — думала она, потирая руку, но вдруг, вспомнив о том, что мужчи-на держал её именно за эту руку, она брезгливо поморщилась, и бросилась в ванную.

Набрав воды, она принялась с ожесточением тереть мочалкой руки, шею, плечи, словно пытаясь убрать с себя всё, чего могло коснуться зловонное дыхание этого человека. Поду — мав, она окунула в воду голову, и с силой стала втирать в мокрые волосы шампунь, под-нимая в ванне белое пушистое облако пены.

Ника вышла из ванной, закутавшись, в свой любимый нежно-розовый халат, подарок Ана-толия. На голове её наверчена башня из полотенца. Неспеша она прошла на кухню, и вспомнила, что до сих пор ещё ничего не ела. А ведь за окном уже ночь, и в это время она обычно старается не кушать. Но сегодня она выбилась из графика, так что хотя бы чай, но надо выпить. Взяв чайник, она прошла на веранду, где стояла газовая плита. Зажгла кам-форку, поставила на огонь чайник, повернулась уходить, но вдруг что-то мелькнуло у неё перед глазами, и, обратив взор на темное окно, Ника закричала от ужаса. В окно веран-ды, расплющив о стекло, нос и губы, смотрел на неё тот самый, странный и страшный че-ловек.

— Ну, ты ждёшь меня? — услышала Ника вдруг хриплый голос.

— Нет, нет! Уходите! А иначе… — она отступала, с ужасом вглядываясь в окно.

— Что иначе? Ты позовешь милицию? — засмеялся мужчина, и постучал ногтем по стек-лу: — Вероника! Открой двери, я же люблю тебя!

— Нет! Убирайтесь отсюда, проваливайте вон! — завизжала женщина, и, заскочив с ве-ранды в прихожую, закрылась на задвижку.

Она прижалась к стене, прислушалась.

Было тихо, очень тихо! Только ребёнок в животе вдруг стукнулся головкой под самое её сердце, и мелко — мелко застучал, где-то сбоку, своей ножкой.

— Тише милый! Тише! — уговаривала Ника ребенка, и тот словно послушавшись её, утих.

— Неужели ушёл? — с надеждой подумала Ника.

И словно в ответ, вдруг на веранде раздался звон выбитого стекла и через стеклянную дверь, ведущую в коридор, Ника увидела, как в проёме окна показалось страшное ух-мыляющееся лицо мужчины. Ника побледнела, сердце её застучало громко, отдавая уда-ры прямо в живот, да так, что ребёнок, словно опять подскочил, и изо всех силы уперся головой в стенку её живота.

— Открой милая! — послышался вкрадчивый голос, а через секунду дверь в коридоре мелко задрожала.

— О, Боже, помоги! Господи, спаси и сохрани! — побелевшими губами шептала Ника, вжимаясь в стену, и обратив куда-то вверх глаза полные мольбы, страха и слёз.

Но затем, вдруг подняв ко лбу пальцы сложенные вместе, она осенила себя крестным зна-мением. И тут сильный удар потряс дверь. Но, качнувшись, тонкое дерево выдержало удар. Ника застыла с поднятой вверх рукой. Ужас происходящего отразился в её глазах. В них появилась обреченность и покорность затравленного и загнанного в угол животно-го, когда более сильный удар опять прошелся по двери, и она увидела, как тонкая дос-ка лопнула в месте замка.

— Нет! О, Боже, нет! — шептала женщина, отступая в зал, натыкаясь на углы дверей и косяков, спотыкаясь о ковёр, постеленный на полу, цепляясь халатом за журнальный сто-лик, на который она наткнулась в темноте комнаты.

Звон разбитого стекла, треск ломающейся доски, словно привёл её в чувство. Она остано-вилась и стала оглядываться, в надежде найти хоть какое — то укрытие в зале. За окном загудела машина, и Ника, вспомнив о форточке, рванулась к окну, распахнула настежь маленькую створку, и закричала, что было сил, обращаясь в жуткую темноту ночи:

— Помогите! Люди! Помогите!

Треск упавшей двери, и смех, дикий, леденящий душу, и руки, тянущиеся к ней, словно из преисподней, и, тут — же, яркая вспышка света с дороги, вырвавшая из темноты двор за окном, деревья, часть комнаты, и страшный оскал лица, толи человека, толи демона, надвигающегося на неё. Вот что было последнее в памяти Ники, прежде чем страшная боль прошлась по её животу, а затем наступила тьма.

ГЛАВА 20.

Что-то качало, убаюкивало её, ласково гладило её волосы, лицо, руки, тихо шептало что-то ей. Что? Ника ещё не понимала, но уже знала, что это совсем не больно и не страш-но. Что всё жуткое уже позади. И если это что-то, похоже на руки её любимого, шепот по-хож на шепот её любимого, так пусть же! Она согласна! Значит, умереть это совсем не страшно, это даже приятно, если знать, что там, на небесах она встретится с любимым! С её Володей! Она знает, только его глаза могут быть такого пронзительно голубого цве-та, цвета голубого неба, в которых застыла нежность…

— Значит, ты тоже умер Володя? А когда, я и не знала! — хотелось сказать ей, но вдруг всё стало расплываться, стало исчезать, и мужской голос закричал откуда-то издалека:

— Ника, очнись! Ника! Страшная боль в животе заставила опять раскрыть глаза, и она увидела прямо над со- бой лицо Володи.

— Володя! Это ты! — чуть слышно прошептала женщина, но новая волна боли резанула её по животу, и дико закричав, она вцепилась в сидевшего перед ней мужчину.

— Скорую! Вызовите скорую! Её в роддом надо! Срочно… — слышала Ника чужие го-лоса, но они её мало интересовали.

Она смотрела на того, единственного мужчину, который нёс её сейчас на руках, бережно прижимая к себе. Волна боли прошла, и ей было хорошо! Спокойно и совсем не страшно! И только одно она бы спросила у него:

— Зачем и отчего, на его ресницах висят капли воды похожие на слёзы.

Ведь она знает, он не должен плакать. Он мужчина. Он всегда был и останется для неё настоящим мужчиной!

Она потеряла ребёнка, и, кажется, чуть не умерла сама. Никто ничего ей не говорил, но по некоторым красноречивым взглядам, обрывкам из разговоров, шушукающихся сосе-док по палате, она чувствовала это и понимала. Даже предупредительно- вежливое от-ношение к ней всего медицинского персонала, и "нежная" заботливость врачей, говори-ло о том, что вся эта забота так или иначе связана с Володей.

Однажды в палате появился важный милиционер и начал её выспрашивать о мужчине, напавшем на неё, и о каких — то с ним отношениях. Но Ника притворилась, что ей стало плохо, а ей и в самом деле стало плохо, потому — что она боялась вспоминать ту страшную ночь. Медсёстры сделали ей успокоительный укол, милиционер ушёл, и, слава Богу, по-том её больше никто не тревожил этими гадкими воспоминаниями.

А через пять дней Нику выписали. Она переодевалась в маленькой комнатке на пер-вом этаже. Подойдя к зеркалу причесаться и поправить одежду, она опешила, увидев своё отражение. Худая, с запавшими глазами, горевшими лихорадочным ярким огнем на блед-ном лице, она была незнакома сама себе. Она была другой, и кажется даже, что чёр-ные блестящие волосы, оттенявшие эту бледность, и такие же черные дугообразные бро-ви, придают её лицу что-то трогательно беззащитное, открытое, и вместе с тем по де-вичьи гордое и непримиримое.