Клоун Шалимар - Салман Рушди

В старые времена любящие, случайно или по необходимости разлученные, сохраняли и вдали друг от друга некую возможность духовного общения. До появления современных средств коммуникации для этого было достаточно одной любви. Стоило оставленной дома женщине закрыть глаза — и сила любви позволяла ей видеть своего избранника: на судне посреди океана, с арканом и пистолем отбивающимся от пиратов, или где-то на чужбине, победно стоящим с мечом и щитом на груде вражеских тел или бредущим через раскаленные пески пустыни, а то и среди заснеженных гор, пригоршнями глотающего снег. Пока ее любимый пребывал в мире живых, она мысленно шла рядом с ним, она проходила тот же путь, что и он, день за днем, час за часом, минута за минутой; переживала вместе с ним и горе, и радость; вместе с ним боролась с соблазнами и восхищалась красотой мироздания. Если же ее мужчина умирал, то копье любви летело обратно и пронзало ее истомленное разлукой, всеведущее сердце. То же самое ощущал и он, ее мужчина. В раскаленных песках пустыни он чувствовал прикосновение ее прохладной ладони на своей щеке, и в разгар битвы слышал ее шепот: «Живи, живи!» Более того: он знал в подробностях, как проходит каждый ее день: знал о ее хворях, ее заботах, об ее одиночестве; знал все ее мысли. И связь между ними была нерушима. Так говорилось о любви в легендах. Такою представлялась людям любовь в старые времена.

Когда Шалимар Номан и Бунньи Каул полюбили друг друга, им не нужны были книги, чтобы понять, что такое любовь. Они видели один другого даже с закрытыми глазами, ласкали друг друга, даже не касаясь руками, слышали слова любви, не произнося их вслух; знали, что делает другой, даже находясь в разных концах деревни — танцуя или занимаясь хозяйством — или давая представление где-то в другом, неизвестном месте. Никакое расстояние не было препятствием для их общения. Теперь любовь умерла, но канал коммуникации по-прежнему действовал: его питала своего рода антилюбовь — чувство темное, но не менее мощное; питал ее страх, его гнев, их общее убеждение, что судьба связала их навсегда, что их история еще не закончена, — и каждый предвидел, что его ждет в конце. Ночью, лежа без сна в чьей-то городской каморке, или на вонючей соломе в деревенском хлеву, или на борту тяжело нагруженной лодки между мешками с зерном, Шалимар мысленно отправлялся на поиски Бунньи; он шел через ночь, находил ее, и мгновенно вспыхивавшее пламя ярости согревало его. Шалимар берег этот жар, словно горшочек- кангри с горячими углями ненависти в нем, и хотя борцы за свободу переживали трудные времена, этот темный жар помогал ему оставаться сильным и твердым, потому что его личные цели совпадали с задачами движения, и их осуществлению ничто не должно было помешать. Рано или поздно смерть двоих освободит его от данного обещания, и тогда станет возможной смерть еще одного, третьего. Рано или поздно он доберется и до американского посла, и его честь будет восстановлена. Последствия этого шага его не волновали. Честь — она превыше всего: превыше святости брачных обетов, превыше запретов Неба на хладнокровное убийство; она выше милосердия, выше представлений о культуре, дороже самой жизни.

— А вот и ты, — говорил ей Шалимар каждую ночь. — От меня не убежишь.

Только и сам-то он не мог от нее убежать никуда. Шалимар обращался к Бунньи так, будто она лежала рядом, а он держал нож у ее горла. Перед тем как дать ей умереть, он поверял ей свои потаенные мысли, рассказывал обо всем: о сборе средств, о местах, где приходилось жить, об их бессилии, о своих страхах. Оказалось, что ненависть по природе своей мало чем отличается от любви — уровень откровенности в обоих случаях одинаков. Окружающие — как собратья по борьбе, так и хозяева — слышали, как он бормочет, но слов не различали, да это мало кого интересовало, потому что все другие тоже что-то шептали: они говорили со своими матерями, или с дочерьми, или с женами и слушали их ответы. Сокрушительная ярость, дьявольская одержимость жгла Шалимара изнутри, но в ночных шепотах его история была одной из многих, не рассказанных и никому не известных, крошечной частичкой еще не написанной главы в истории современного Кашмира.

— Не покидай хижины, не покидай места, куда изгнана, — говорил он, — своим бегством ты развяжешь мне руки. Я сразу узнаю и сразу приду.

— Я останусь здесь и буду ждать тебя, я знаю, что ты вернешься, — отвечала она.

Он говорил:

— Ужасное время, когда ничего не происходит, мы до смерти устали от бездействия, подходит к концу. Я иду через горы. Я уже здесь, в горах. Скоро пройду через Трагбал. Надо мной в вышине — Нанга-Прабхат, могучий лик ее скрыт грозовыми тучами, оттуда она мечет молнии в тех, кто осмелится к ней приблизиться. По ту сторону гор — свобода, та часть Кашмира, которая уже свободна, — Гилгит, Нунза, Балтистан — края, для нас потерянные. Хочу посмотреть, как выглядит свободный Кашмир, когда его лицо не залито слезами.

Он говорил:

— Я опять поссорился с Анисом. Я сказал, что уповаю на наших собратьев в Пакистане и нашего общего с ними Бога, а он обозвал меня ханжой и продажной женщиной, которая хочет, чтобы ее поимели одновременно и спереди, и сзади. Он теперь все время непотребно выражается. Он против Пакистана и не хочет говорить о религии. Он рассмеялся мне прямо в лицо, когда я заговорил о вере, он сказал: как я могу говорить о вере, когда не доверяю собственному брату. Я ему ответил, что существует преданность более высокого порядка, а он снова рассмеялся мне в лицо и сказал что я могу сколько угодно дурачить других, но его мне не провести, он, мол никогда не поверит, что я вдруг ни с того ни с сего сделался истинно верующим. Он рассуждает как глупый старик, а меня теперь тошнит от всего старого. Я хочу, чтобы на нашей земле не осталось ни одного индийского солдата-подонка, и считаю, что враг нашего врага — наш друг, а он говорит: нет, враг нашего врага нам тоже враг. Но мы оба знаем, что многие уходят за горы. Его начальник тоже идет с нами, и сейчас он рядом со мной. Я уже высоко в горах. Я бросил кровного брата, но со мною другие, и они тоже мне как братья. Мы с Анисом расстались врагами, и я об этом жалею. Он уверен, что не доживет до старости, а кому это нужно — быть стариком, когда так и так тебе дорога в ад? На мне высокие темно-зеленые сапоги, внутри я обернул ноги разорванным пополам шерстяным одеялом. Я надел все теплое, что только смог найти, но кангри у меня с собой нет, потому что нет здесь для него углей. Мне дали полиэтиленовую куртку и штаны, чтобы надеть поверх одежды. По ту сторону тренировочные лагеря. По ту сторону соратники, оружие, деньги и поддержка политиков. Там я отыщу конец радуги.

— В группе нас шестеро, — рассказывал он. — Наш невидимый босс, командир Аниса, говорит, что ни о чем не жалеет Мы оставили Аниса с его старорежимными взглядами и держим путь в будущее. Говорят, движение раскололось — и что из того? Мы связали свою судьбу с крылом радикалов, там, за горами. Наш невидимый босс говорит, что его родовое имя — Дар, но в Кашмире этих Даров, наверное, не меньше десяти тысяч. Говорит, он из Ширмала, только в Ширмале я что-то Даров не припомню. Мы все теперь создаем себя заново, мы все распрощались со своим прошлым. Он вроде бы работал поваренком, но присоединился к движению с самого начала, чуть ли не мальчишкой. Он выучился быть невидимым, и теперь никто не знает как он выглядит, — разве что он сам захочет кому-нибудь открыться. Видна лишь его фигура в облегающей одежде, большие очки да заснеженная борода. Его лицо — тайна для всех. Он говорит, что моложе меня. Люди в горах обычно рассказывают друг другу о себе, и мы тоже, только правду ли мы говорим? Наверное, нет. Смерть поджидает нас на каждом шагу — от холода или от пули. От стылой пули. Я зову его Дар-ваза, что значит «повар у врат», — так я соединил в одном имени его прежнее поварское ремесло и теперешнее имя. А еще я зову его Нанга-Прабхат, потому что, как великая гора, он тоже никогда не открывает лица. Рассказывают, что в редкие дни, когда Нанга-Прабхат открывает свой лик, люди слепнут от его красоты. Может, мой командир, мой Нанга-Прабхат тоже так же ослепительно красив. В любом случае для меня он врата в новую жизнь. За горами меня будут обучать военному делу, и я стану еще сильнее. Мы встретим людей Власти, и я наберусь от них силы. Обучусь искусству обмана и коварства, которым ты уже так хорошо овладела, и отточу свое мастерство нести смерть. Время любви осталось в прошлом. Я и мой командир — мы оба можем умереть в любую минуту. Индийским воякам все наши маршруты известны, и, возможно, они уже где-то лежат в засаде. Мы идем в самое холодное время, лишь безумный может отправиться через горы в этот сезон, но мы идем, потому что сейчас они не так внимательны. Слишком холодно. Горы пересечь невозможно. Но мы переходим, мы совершаем невозможное. Невидимые, неустрашимые, мы идем через горы во имя свободы.