Собрание сочинений. Том 1 - Константин Симонов

В объятьях дум сижу я у огня.

Пусть то, что я скажу, не так уж мудро,

Но мудрость друга - выслушать меня!

Пока любить и петь я мучим жаждой,

Пока, живой, теплом земли дышу,

Я жизнь продлю в ее мгновенье каждом.

Мне некуда спешить.

Я не спешу.

Любовь моя! Чтоб лет моих не выдать,

Не говори, что я устал и стар.

Я видел меньше, чем хотел бы видеть!

Встань, обойдем земной летящий шар.

И если парус дум моих летучих

Нас бросит в океаны и моря,

Не бойся! Я дорог не знаю лучших,

Чем те, где не встают на якоря.

Звезда ль меня лучами с неба тронет,

Иль я звезду на небе погашу,

Пусть радость и печаль своих коней не гонят,

Мне некуда спешить.

Я не спешу.

И ты, мой друг, охотник, всю округу

Облазивший со мною на веку,

Давай пройдемся медленно по лугу

И "здравствуй" скажем каждому цветку.

Я должен над цветами наклониться

Не для того, чтоб рвать или срезать,

А чтоб увидеть добрые их лица

И доброе лицо им показать.

Они раскроются по доброй воле

На час, на день, на сколько попрошу!

Куда спешить мне? Я не ветер в поле!

Мне некуда спешить.

Я не спешу.

Пусть туча медленней пройдет над нами,

Пусть медленней течет река. И пусть,

Весь мир на капли разделив глазами,

Я каждую запомню наизусть.

Не думай, я не постарел, я просто

Хочу, чтоб все в нас оставляло след,

Чтоб мы, не доживающие до ста,

Прожить умели за день десять лет.

Пусть не спешит перо в руке поэта

Скорее книгу жизни завершить.

Пусть длится день! Пусть вертится планета!

Я не спешу.

Мне некуда спешить.

Ты помнишь, друг, как я, назад три года,

В Москве, с утра к тебе ворвался в дом?

И сколько б мы ни пили в ту погоду,

Дай бог, чтоб чаще было так, вверх дном!

Южанин, был я в ту метель простужен,

И как же ты ругал меня, корил,

Что даже пусть я сам себе не нужен,

Тебе я нужен! - так ты говорил.

Сняв телогрейку, теплую от тела,

Ее мне по-солдатски подарил.

- Простуженный поэт - дрянное дело!

Не смей болеть! - так ты мне говорил.

И голос твой, как огонек за вьюгой,

Не потеряю я, пока живу,

Пусть будет щепкою подарок друга, -

С той щепкой я моря переплыву!

Когда теперь с ружьем в степи шагаю

И зимний холод режет, как стекло,

Я сразу телогрейку надеваю,

Хранящую еще твое тепло.

Когда в Баку ударит норд весенний,

И с легкими начнется канитель,

И все родные хором, нет спасенья,

Зовут врачей, чтоб класть меня в постель, -

Я надеваю телогрейку эту

И в ней сижу упрямо у огня.

Каких врачей еще искать по свету,

Когда ты взялся вылечить меня!

Моя мечта вдруг унесла меня

От нашей громкой и живой планеты

Туда, где ночи нет, и нету дня,

Нет тишины, затем что звуков нету.

Людского не увидишь там лица,

Вода горька там, и земля тосклива,

Там нету ни прилива, ни отлива,

Как нету ни начала, ни конца.

Там каждый камень, прошлое приемля,

Стоит, вкушая вечности покой,

Закрыв глаза на небо и на землю,

В надгробных думах о судьбе людской.

Висят деревьев ветки неживые

Над кладбищем, где неживые спят.

И кипарисы, словно часовые,

Над белым камнем памяти стоят.

Ни дождь, хлеставший сверху мокрой плетью,

Ни зной, сплетенный из сухих ремней,

Не смог стереть за целое столетье

Ни буквы с этих неживых камней.

Гляжу на это кладбище мирское...

Жизнь прожита вся в спешке, на бегу,

И что-то не доделано такое,

Чтобы не быть у мертвецов в долгу...

И мокрые весенние деревья,

И молодости теплые дожди,

И первый страх,

И первое доверье,

И спутанные косы на груди -

Все остается позади...

И голубые сонные глаза,

И на щеке - соленая слеза,

И шепот: раз пришел - не уходи!

Все остается позади.

Надежды голубиные полеты,

И привкус клетки - в просьбах: подожди!

И трепет крыльев,

И в гортани клекот -

Все остается позади...

В вагоне позднего трамвая

С дождем мы едем в старость оба,

Дождь движется со мной бок о бок,

Кружками к стеклам приставая.

А стук колес уходит в прошлое,

Напоминая мне без жалости

О том, как много мною прожито,

И об оставшейся мне малости.

О том, что в прошлом есть мужчины,

Есть женщины,

Есть имена,

Есть адреса

И нет причины,

С ним встретясь, отводить глаза.

Да, многое осталось

Позади,

Но кое-что припасено для спора

И с будущим.

И если на пути

Вновь встанут горы -

Ну и что ж, что горы!

Твой стих с тобой брал века высоту,

Решал бесстрашно и судил пристрастно.

Не оставляй его, как сироту,

Вне времени и вне пространства!

Одни проваливались без следа,

Другие, оступаясь, шли куда-то...

Ты сам об этом написал тогда.

Ставь день и час! Где подпись - там и дата!

Твой стих не мост между добром и злом,

Он - цвет знамен и ран на поле боя.

Как в скалы врублен времени излом,

Так врублен в стих ты сам с твоей судьбою.

В твоей эпохе все, что есть, - твое:

Твой герб, твой серп, твой молот, твое знамя,

Твоя решимость доконать старье,

Спалить его индустрии огнями!

Твой стих с тобой брал века высоту,

Решал бесстрашно и судил пристрастно.

Не оставляй его, как сироту,

Вне времени и вне пространства!

Отягощенные, лениво

Под летним ветром гнутся нивы;

Блеснут то серебром, то сталью,

То белой, облачной эмалью,

И снова, солнцем залитые,

Лежат, как шкуры золотые.

О, сколько тигров здесь убито!

И прямо на поле забыто...

Опять поставил: сорок пятый,

Хотя с утра - сорок шестой.

И памяти, и пальцам - с датой

Непросто расставаться с той!

Она и на небе - в созвездьях.

И на бумаге - под пером,

Как, вслед за молнией, возмездья

Докатывающийся гром.

Есть настоящий, сущий -

Души твоих книг читатель.

И есть - ему вслед ползущий

Книжных листов листатель,

Тянет, потянет, вытянет

Где-нибудь лыко в строку,

Выудит, выдоит, выкопает...

Ни спросу с него, ни проку!

Нет, друг мой Георгий!

Не те уже годы,

Чтоб - няньки да няньки

Под видом народа.

Ему мы служили,

Ему и дослужим.

Ему! А не разным

Прохожим досужим.

Слова простые не приходят сразу,

Пока придут - польется пот со лба;

Из них не выдуешь пустую фразу,

Они тебе не медная труба!

Светает, тишина... Так, в самом деле,

И напишу: "Светает, тишина..."

С читателем, как старый Церетели,

Сойдусь, чтоб пошутить, так просто, без вина.

Я чаще жизни рад, чем горем согнут,

Улыбку на лице не признаю грехом.

Но если у меня вдруг слезы в горле дрогнут,

Пусть пальцы тоже дрогнут над стихом.

Я счастлив тем, что с первых рифм, с рассвета,

Жизнь посвятил грузинскому стиху:

Родное слово с грешного поэта

Чужих наветов смоет шелуху.

Печаль придет - мы за полночь проспорим,

Пока я ей свое не докажу!

Со всем, что есть, и с радостью, и с горем,

Я будний день на горб себе гружу.

И если сердце без оглядки бьется,

Моих годов разматывая нить,

То у меня язык не повернется

Его за нерасчетливость винить.

У сердца на бессмертье нет расчета,

Его земная оболочка - я.

Без отдыха идет его работа

В моей груди. А отдых - смерть моя.

Я за солнцем не гонюсь,

Взглядом друга обойдусь,

Да ущелья тишиной,