Рябиновый берег - Элеонора Гильм

Черника, лесная малина, маслята и красноголовики, корни шиповника и рогоза – Домна с Богдашкой знали окрестные леса, водили с собою Нютку, показывали ягодные да грибные угодья. А с тех дальних полян, куда не могла она дойти, приносили полные корзины – и одаряли в полной мере. Вообще в казачьем поселении жили дружно, не зарились на богатство соседа, кормили да обогревали, ежели случилось какое несчастье.

Настырная трава опять проросла на взрыхленных чистых грядах. Нютка встала на колени, склонилась над ней, чуя, как кряхтит спина – и ей, молодухе, дитя давалось непросто. Она, перебирая мысли свои, будто грибы из лукошка, потянула крапиву, зеленую, жгучую, позабывшую про осень, и тихонько взвизгнула – палец прижгло.

– Эй, – позвал ее знакомый голос. – Нютка, стою на тебя гляжу, а ты и не замечаешь.

Мужнин братец стоял прямо над ней – высокий, статный, с гладким лицом, в новых портах и той самой рубахе, о кою она стерла костяшки пальцев, отстирывая.

– Помоги-ка.

Ромаха без лишних слов подал руку и поднял ее с коленок – рубаха покрылась буро-зелеными пятнами, что-то мелькнуло в его глазах: может, воспоминание о том, что Нюта могла быть его женой. Это тронуло ее, и путаный рассказ мужнина братца слушала со всем вниманием.

– Я там пашенным помогал и… на свирели сыграл, Параня просила. Как вышло-то, сам не знаю, Христом Богом клянусь, не нарочно. Параня… Родители ее были на поле, а мы в сеннике. Как теперь?.. Не было у ней никого, а меня…

Ромаха вытягивал из себя слова, клялся нательным крестом, повторял одно и то же. Только Нюта и без того поняла, что сотворил младший мужнин братец.

– Отец-то строгий у ней. Кулак во такой! – Он показал свой, не самый мощный, и вздохнул.

– Отчего ты мне говоришь о том, не Петру?

– Ты баба, должна помочь. А он примется ругаться, кричать, про зерни и всякое поминать.

Большие темные глаза его глядели так жалостно, губы складывались просительно, кудри, что вились вокруг лица, похожего на девичье, трогали сердце. Нютка и сама не поняла, как вышло, но обещала подсобить и пока не сказывать Петру про сотворенное.

* * *

Деревушка лежала чуть ниже острога, в излучине Туры. Окружали ее заросли ивы и смородины, заливные луга, сменившие зеленый наряд на желто-золотой, поля, недавно распаханные под озимые, с севера подступал дремучий лес. Казалось бы, недавно там и не было ничего, окромя пожарища, а теперь все здесь говорило о бурной людской жизни: сети, развешенные на невысоком, недавно вбитом тыне, бадья с черной ягодой, петух, что недовольно захлопал крыльями, учуяв незнакомых баб.

– Гляди-ка, баба хваткая, – завистливо протянула Домна. Она уже была в деревушке – Рябиновке, как стали звать ее пашенные, – и без всякого колебания распахнула калитку, зашла на подворье, где жила порченная Ромахой девка.

Прямо посреди двора стоял большой чан, и от него шел густой рыбий дух. Крупная сноровистая баба обмывала водицей плотву, окуней, щук, бросала в чан, и брызги летели на ее полное гладкое лицо, на рубаху, прикрытую клетчатым передником.

Она не могла не заметить гостий, но продолжала свою работу, и чавканье, с которым окунь встречался с собратьями, перемежалось мушиным жужжанием и стуком топора на крыше соседского дома.

Домна негромко покашляла и махнула рукой, отгоняя надоедливых мух. Да ей ли нужен был разговор с хозяйкой избы? Нюта выдохнула, поймав себя на малодушном «уйти, что ль», и молвила громко, будто ее могли не услышать:

– Здравствуйте, Бог в помощь! Поговорить бы надобно.

Баба подняла глаза – выцветшая зелень, усталость и любопытство, – поздоровалась и позвала в избу, вытерев руки передником.

В избе виделись следы недавнего заселения: тюки с добром, котелки, составленные возле печи, иконы без шитых рушников, тюфяки, положенные прямо на бревенчатый пол – лавки еще не сколотили.

Возле печи возилась девушка, и сейчас стало видно, как похожи они с матерью – тонкое деревце и то, что крепко вросло в землю. Светло-русую голову Парани охватывала девичья повязка, рубаха не скрывала изрядные бедра. Завидев гостий, она забегала, выставляя на стол нехитрые яства постной среды: ржаной хлеб, рыбу, лук и квас.

Ее мать грузно села за стол, отломила хлеба, густо посолила его и отправила в рот. Нютка последовала примеру, так и не решаясь начать разговор.

– Вы из вологодских земель приехали-то? – спросила Домна.

И верно, вот о чем надобно спросить.

– Из вологодских, из вологодских. – Ее долгое «о-о-о» поплыло по двору, то ли лаская уши, то ли, напротив, раздражая их. – Поранька, поди-то во двор. Рыб сло-о-жи в чан да солью пересыпь.

Девка вышла из дому, даже дверь прикрыв за собою безо всякого звука.

– Натворил наш пострел делов, – сказала Домна так, будто Ромаха был ей не чужим. А слово «пострел» сказала, как хозяйка, окая. – Надо теперь грех-то покрывать.

Баба улыбнулась, нехотя, словно под нажимом, но сразу стало видно, что она не так стара.

– За косу-ти оттаскала. Ишь, только оказалися здесь, а подол задирать. Полоротую выростила, – не сказала, плюнула она.

И поглядела на Нюту, будто та вела разговор. Все на себя взяла бойкая Домна вместо нерадивой подруги.

– Полоротку?[71] – все же спросила Нютка и тут же заторопилась: – Сватов к вам зашлем, все будет честь по чести.

– Есть ли нам цесть от вашего жениха-то? – молвила непонятное да прицокнула языком. – Не казак перекати-поле нужон, а наш, пашенный.

Домна, вновь ухватив нить беседы, сказала, что охальник рад жениться, сказала про жалованье казацкое немалое да всякие промыслы. А в конце вызнала, что надобно родителям, когда прийти со сватами, чтобы все было как заведено, когда сподручней свадьбу играть.

Паранина мать – ее звали Марьей – потом стала куда добрее, спрашивала про Нютино пузо, про житье на сибирских землях, про то, когда выпадает снег и ждать ли злых инородцев. Бабой она оказалась толковой. Скоро беседа меж ними текла, будто знакомы все трое были тьму-тьмущую лет.

Параня вернулась в избу, когда Нюта с Домной уже собрались обратно в острожек.

– Порешили? – испуганно спросила девка и тут же, углядев что-то на материном лице и на лицах гостий, улыбнулась осторожно, одними глазами.

* * *

На Покров Святой Богородицы повалил снег, обряжая в белые одежды стылую землю, посеревшую Туру, высокий острожный тын и казачий курень. Это словцо, подцепленное у сотоварищей, и сейчас казалось чудным: изба, хоромы, зимовье, землянка – то было делом привычным, а длинный дом, похожий на нору, принесли сюда вольные люди с