Державный - Александр Сегень

После почина второго балакаря из Агафона посыпались новые изобретения насчёт груздя:

— А что, если государю на еже его подать? Мол, ежище последнего груздя улавливает, а мы — ёжика. Нет? Не нравится?

— Иди, лови этого ежаку! — отмахнулся Никита. Он уже подозревал, что завтра ему будет отнюдь не до ежей.

— А может, это старичок маленький?

— Где ты того старичка возьмёшь-то?

— Давыдушку!

Давыдушка был у них в селе старый старичок, которого в младенчестве колдунья сглазила, и он с двухлетнего возраста перестал расти — голова как у взрослого человека, а туловище, руки и ноги крошечные. Никита живо представил себе, как они приносят Давыдушку к государю, как старичок-малышок заявляет о себе, будто он груздь деревянный-последний, и так смешно стало, что Никита чуть под стол не скатился со смеху. Отсмеявшись, покачал головой:

— Каб не был Давыдушка столь глуп и обидчив, можно было бы.

— Тады давай кому-нибудь уд отрежем и понесём Ивану Василичу, мол, вот он каков, последний груздь!

Это уж вовсе ни в какие ворота не лезло, хотя и тоже смешно. Вспомнили про Лаптя и отправились к нему с початым кувшином. Агафон уж хорош был, с крыльца грохнулся, встал — вся рожа в куриных подарках. Андрон принял гостей поначалу угрюмо, но, увидев кувшин со знаменитым губоедовским мёдом, смягчился и провёл односельчан через жерло новых страданий, окончившихся тем, что и Лаптева жена, плюнув, пожелала добрым христианам подавиться выпивкой.

С уважением выслушав Никиту (Агафон уже способен был только выкрикивать: «Наливай!»), Лапоть коротко и мужественно ответил:

— Изделаем!

Спустя полчаса Никита снова бежал домой с пустым кувшином под мышкой, а обратно возвращался с полным. И с шишкой на затылке, поставленной жениным ухватом. Теперь уже казалось, что дело сделано, он спасён и можно за это выпить и покруче. На сей раз он наполнил кувшин мёдом двойной крепости.

Шурин уже курлыкал, лёжа лицом на столе. Лапоть же чинно дожидался Никиту, желая продолжить. Никита сначала наливал Лаптю побольше, а себе поменьше, но потом решил, что нечего слишком перепаивать Андрона, ему ещё гриб резать, и стал наливать поровну. Помнится, Андрон кричал:

— Я тебе не груздь, а грибной дворец выточу али грибной храм, получше, чем тот, который веницейский муроль[126] поставил!

И потом Никите снилось, как они все втроём приносят государю Успенский собор, якобы сие груздь последний. Он тяжёлый и почему-то не деревянный, а тоже каменный, и государь сначала доволен, а потом недоволен: «Что ж вы, черти, дурите меня! В грамоте сказано — деревянно оно должно быть!..»

Проснувшись, он долго не мог понять, где находится. Оказалось, у Андрона Лаптя в запечье. Неподалёку похрапывал шурин Агафон. Найдя воду и напившись, Никита вдруг осознал неотвратимость нависшей над ним беды. Всё, что вчера казалось таким беспроигрышным, — резной гриб, оснащённый грамотой — теперь выглядело нелепым, дурацким. Оставалось одно — в петлю.

Он осторожно выбрался из лаптевской избы. Батый и Шевкал яростно облаяли его, будто гвозди забивая ему в душу своим поганым верноподданным гавканьем. Было ещё темным-темно, лишь едва брезжило. В отличие от вчерашнего, сегодняшнее утро обещало облачный и, быть может, дождливый день. Тихо-тихо прокравшись в свою избу, Никита и там попил водицы, взял свою верную корзину и отправился в лес — искать последнего груздя. Как и где он найдёт желаемое и спасительное чудо, он знать не знал, брёл наугад скрозь изрядно облысевший за прошлый ветреный день лес. Медленно рассветало, и вместе с днём всё больше овладевала лесом сырость. Вскоре стало и накрапывать.

Фу ты!.. Ведь и грамоту вчера порвали! Дурак Агафошка, пьяный, вдруг вскочил — рвась бересту пополам! «Я, — кричит, — ишшо лучше завтра сочиню!» Сочинит он, сочинялка мухортая! Да и чего там грамота! Будто государь Иван Васильевич дурак у нас!

Тяжко вздыхая и чувствуя, как неодолимо накатывается похмелье, Никита Губоед, самый прославленный в окрестных сёлах грибник, знающий и зимние грибы, и ранние весенние, и такие, о которых и не скажешь, что это гриб, шёл по лесу наугад, куда ноги несли. На душе у него было жутко, как на пепелище.

Он вдруг вспомнил, что можно помолиться, и стал осенять себя крестными знамениями, прилепётывая:

— Царица Небесная! Не погуби! Матерь Божия, спаси! Богородице, Дево, радуйся… Царю Небесный, услышателю… утешителю… Эх!.. Живый в помочи… Живый в помочи…

Он с ужасом осознавал, что не помнит, да что там не помнит — не знает до конца ни одной молитвы. Как и большинство мужиков, он никогда не заботился об этом знании, в церковь ходил редко и особливо по праздникам, праздники признавал, а посты не очень-то. Только разве за три дня до Пасхи да за день до Рождества, бывало, попостится, дабы совсем не чувствовать себя в храме мамаем. Ни восставши от сна, ни на сон грядущи, ни к ястию и питию приступающи не молился, а только перекрестится и скажет: «Господи, помилуй!» А то и про это забудет.

Ну «Отче наш»-то он хотя бы помнит?! Слава Тебе, Господи, помнит! Принялся торопливо читать, дошёл до «яко же и мы оставляем должником нашим…», запнулся, долго не мог вспомнить, что там дальше, но не до конца гневался на него Господь, дал памяти, и, окончив молитву, Никита почувствовал маленькое облегчение. Он шёл мимо обыкновенных груздей и рыжиков, которых и тех-то оставалось раз-два и обчёлся, не уважал их, оскорблял невниманием. Чудесного груздя нигде не было видно.

— Дурак! Дурак! — пару раз крепко припечатал себя в лоб кулаком Никита. И был прав — какой такой последний груздь? Где видано-слыхано про последний груздь? Разве что в пьяных бреднях.

— Царица Небесная! Царица Небесная! Царица Небесная! — снова взмолился Никита, продираясь через еловник. — Изгуб деревянный… Дураки деревянные… Покрова ради Твоего, Матерь Божия!..

Дождик шёл мелкий, мокрая пыль, но Никита уже довольно долго бродил по лесу, голова и плечи его изрядно промокли, слёзы жалости к самому себе подступали к горлу. Он ли не добрый, не хороший, не старательный? Он ли не любит жену, не хранит ей верность? Он ли не лучший грибник, плотник, бобрятник? И какова за всё награда? Идёшь, сорокалетний дуралей, по лесу, ищешь то, незнамо что, а не найдёшь — голова с плеч! Жена пилит, приказчик барский пилит, шурин говорит, в Нагатине лучше живут…

— Покрова ради!

И вдруг Никита остолбенел!

Прямо у его ног откуда ни возьмись вырос грибной дворец с резьбой и гульбищами, верхним теремом-повалушей, по гульбищам сновали мелкие людишки, разбирая и чиня кое-где, и всё это был один груздь, составленный из двух — нижний, молодой, пророс сквозь бухтарму и шапку старого, образуя над ним верхний теремок с опрятным и круглым, ещё не распахнувшимся куполом, а людишками были муравейки, прогрызшие в шапке груздя-отца несколько круглых белых дыр. Вытащив груздь из его логова, Никита сдунул этих насекомых жителей гриба-двора, осторожно, не дыша, посадил грибное диво в корзину. Перекрестился на все четыре стороны:

— Царица Небесная, слава Тебе!

Пошёл назад, боясь споткнуться. Попадались в его долгой грибной жизни разные причудливые произведения леса, и один гриб, проросший сквозь шляпку другого, не редкость, но сей груздь был и впрямь необыкновенным, его можно представить государю как последний, всем груздям груздь.

Можно ли?.. Никита вновь засомневался. А вдруг Иван Васильевич скажет: «Подумаешь!.. Отрубите ему башку!» Губоед стал заглядывать в свою корзину, и теперь ему уже казалось, что никакой он не диковинный, найденный двухъярусный груздь.

В таких сомнениях и терзаниях он возвратился в свою Котелю. Каково же было его удивление, когда он увидел Агафона и Лаптя, сидящих в его избе за столом. Мало того — жена любезно наливала им в стаканы вишнёвый мёд, нарядно разодетая и весёлая. Вот уж этой картине жизни никак нельзя было поверить!

— Чего это у вас тут? — ошеломлённо пробормотал Никита.

— С праздничком, свояк! — поднял стакан свой Агафоша.

— С Покровом Пресвятой Богородицы! — добавил Андрон.

— Заходи, заходи, — строго-шутливо сказала жена. — Они мне всё рассказали. Гриб тебе выточили, грамоту написали.

И с чего это она такая приветливая?.. Бабу трудно объяснить!

Гриб, выточенный Андроном, оказался зело искусен. Со стороны бы и не сказать, что он деревянный, — настоящий груздь, раскрашен — не придерёшься. И что самое удивительное — на большой шляпке его рос ещё один грибок-теремок, будто Лапоть уже знал заранее, какую диковинку Никита принесёт из лесу.

— Ежели что не так, — сказал Андрон, — то я могу верхний приросток спилить.

— Я те спилю! — улыбнулся Никита. — Гляньте-ка, что за диво я нашёл-таки.

Он извлёк из корзины найденный груздь. Все ахнули: