Звездоплаватели (сборник) - Жозеф Анри Рони старший

– Значит, при выборе первое место отводится музыке?

– Странной музыке, не имеющей для наших ушей никакого смысла, да и для слуха птиц то же самое. Тем не менее в ней должна быть красота, которой мы не подозреваем, и ритм, не в нашем, конечно, смысле. Я пытался составить себе об этом какое–нибудь представление, хотя бы самое смутное… и должен был от этого отказаться. Для меня было невозможно открыть в ней что–либо, что походило бы на мелодию, гармонию или меру. Что касается степени их общественного развития, оно остановилось на стадии племени, делящегося на различные кланы. Я не мог открыть ни малейшего следа религиозности. Они умеют выделывать орудия и оружие, очень сложные яды, сильные снотворные, минеральные материи, похожие более на мягкий фетр, чем на ткани; живут они в скалах, где роют целые города пещер, с многочисленными разветвлениями…

– Вы разговариваете с ними?

– Жестами. У них слишком притупленные чувства, чтоб мы могли приспособиться к их языку. Я внес усовершенствования в словарь знаков, и с его помощью мы можем обмениваться всеми мыслями практического характера; но мне не удалось перейти пределов предабстракции, я хочу сказать, абстракции, относящейся к повседневности. В области «идейной» абстракции – ничего.

– Вы в безопасности среди них?

– В полнейшей. Им неведомо преступление, то есть нарушение обычаев расы или принятых условий, отсюда редкая честность, столь же твердая и непоколебимая, как закон притяжения. Союз с ними имеет непреложную силу.

– В таком случае, они лучше нас! – провозгласил Гютри.

– Морально, – вне всякого сомнения. Впрочем, моральность земли вообще выше моральности мира людей… ибо ведь есть особого рода автоматическая мораль в гегемонии мимоз, благодаря которой всякое истребление ограничено строго необходимым. Даже среди плотоядных животных вы нигде не встретите бесцельных расточителей жизни своих жертв. Впрочем, многие из плотоядных просто кровоядные: они пьют кровь жертв, не убивая их и не обессиливая окончательно.

Наступило молчание. Черные подали какие–то неведомые плоды, напоминавшие землянику, только крупную, величиной с апельсин.

– В итоге, вы не чувствовали себя здесь несчастными? – спросил Филипп.

– Я не думал ни о счастье, ни о несчастье. Любопытство держит постоянно в напряжении мою мысль, чувства и впечатления. Не думаю, чтоб я когда–нибудь имел мужество покинуть эту землю.

Гертон вздохнул. В нем тоже пробуждалось жадное любопытство, но его взгляд упал на Мюриэль и Филиппа; судьба влекла эти юные сердца в иное место.

– Волей–неволей в продолжение четырех месяцев вы будете моими товарищами, – сказал Дарнлей, – через несколько недель начинается период дождей, во время которого путешествие невозможно.

Наполовину утешенный, Гертон думал о том, что в четыре месяца он сможет собрать много ценных наблюдений и проделать бесподобные опыты.

– Впрочем, – опять заговорил Дарнлей, обращаясь больше к Сиднею, сэр Джорджу и Филиппу, чем к Гертону, бескорыстие которого было ему известно, – вы не уйдете отсюда нищими! В этой красной земле столько золота и драгоценных камней, что можно обогатить тысячи людей.

Гютри любил слишком много вещей в этом бешеном мире, чтоб остаться равнодушным к богатству. Сэр Джордж уже давно мечтал реставрировать свои Горнфельдские и Гаутауэрские замки, которым угрожало близкое разрушение; Филипп подумал разом о Мюриэль и о Монике, созданных для блестящей жизни.

– Сейчас я покажу вам, –сказал хозяин, – бренные сокровища, собранные геологическими конвульсиями в этой почве.

Он позвал одного из черных и отдал распоряжение:

– Принеси голубые сундучки, Дарни.

– Не подвергаете ли вы искушению этого честного малого? – спросил Гютри.

– Если б вы его знали, вы не спросили бы этого. Дарни – это верный пес и добрый негр в одном лице. Кроме того, он знает, что если я отвезу его когда–нибудь в Америку– так как он из Флориды, – он будет так богат, как только захочет. У него и тени сомнения в этом нет. А пока он вполне доволен своей судьбой. Вот образчики!

Дарни вернулся с тремя довольно объемистыми шкатулками, которые он поставил на стол.

Дарнлей небрежно отпер их, и Гютри, Фарнгем и Маранж вздрогнули. В шкатулках были бесчисленные алмазы, сапфиры, изумруды и чистое золото. Эти сокровища не ослепляли глаз: необработанные камни казались какими–то минералами, но Сидней и сэр Джордж знали в этом толк, а Филипп не сомневался в компетентности Дарнлея…

Когда первый момент остолбенения прошел и ослепительные мечты зароились в воображении, Гютри стал смеяться.

– К нам, волшебная палочка! – крикнул он.

Гертон и Самуэль Дарнлей смотрели на эти камни с искренним равнодушием.

Гибель Земли

Голос бедствия

Свирепый северный ветер утих. Две недели его зловещий гул наполнял весь оазис печалью и страхом. Над растениями пришлось расставить укрытия из эластичного кремния и поднять щиты против урагана. Наконец оазис начал согреваться.

И Тарг, хранитель большого планетника, ощутил одну из тех внезапных радостей, которые озаряли человеческую жизнь в божественные века Воды. Как еще прекрасны были растения! Они переносили Тарга во тьму времен, когда океаны покрывали три четвертых земной поверхности; когда человек обитал среди источников, потоков, рек, озер и болот. Какая свежесть оживляла бесчисленные породы растений и животных! Жизнь гнездилась везде: с поднебесных высот до бездонных глубин моря! Там были целые степи и леса водорослей, как бывают леса деревьев и равнины трав на суше. Безграничная будущность развертывалась перед всеми существами; человек едва представлял себе тех отдаленных своих потомков, которые будут трепетать в ожидании конца мира. Можно ли было тогда вообразить себе, что агония продлится целую сотню тысячелетий!

Тарг поднял свои глаза к небу, где никогда больше не появятся облака.

Утром было еще свежо, но к полудню оазис накалится.

– Жатва близка! – проговорил про себя хранитель.

Он был смугл лицом; его глаза и волосы были черны, как антрацит, как у всех последних людей, у него была широкая грудь и впалый живот. У него были холеные руки и слабо развитая челюсть; во всех его членах больше чувствовалась сноровка, чем сила. Эластичное и теплое, как шерсть прежних времен, одеяние из минеральных волосков тесно обнимало все его тело; все существо хранителя дышало какою–то кроткой грацией, каким–то пугливым очарованием, запечатлевшимся и в худых щеках, и в задумчивом огоньке его взгляда.

Он засмотрелся на поле рослых злаков и на прямоугольные рощи деревьев, на каждом из которых было столько же плодов, сколько листьев, и проговорил:

– Счастливые времена, щедрая заря жизни, когда растения покрывали всю юную планету!

Так как большой планетник находился на самой грани оазиса и пустыни, то Тарг мог различать печальный ландшафт из гранитов, кремния и металлов и всю грустную равнину, простиравшуюся до самого подножия обнаженных гор, без ледников, без единого стебелька травки, без малейшей горсти лишаев. Оазис с его правильными насаждениями и металлическими поселками в этой мертвой пустыне представлялся жалким пушком.

Таргу чудилось, словно его давила эта необъятная пустыня и эти суровые горы; он печально поднял голову к раструбу большого планетника. Аппарат своею желтой коронкой был обращен к горному проходу. Он был сооружен из аркума и восприимчив, как глазная сетчатка. Но устройство воспринимало лишь дальние ритмы других оазисов и заглушало те, на которые хранитель не обязан был отвечать.

Тарг любил его как символ простора и тех редких неожиданностей, которые были еще возможны для человеческой породы; в минуты своей меланхолии он обращался к планетнику и от него ждал ободрений и надежд.

Чей–то голос заставил его вздрогнуть. С легкой улыбкой Тарг увидел, как к платформе поднималась молодая девушка с грациозной фигурой. Она носила распущенными свои волосы цвета ночи; ее округлый торс был так же гибок, как стебель высоких злаков. Хранитель любовался ею; его сестра Арва была единственным существом, вблизи которого он переживал те неожиданные и очаровательные минуты, когда казалось, что на самом дне неведомого еще уцелела какая–то сила, которая способна была спасти человечество.

Со сдержанной улыбкой она воскликнула:

– Хорошая погода, Тарг! Счастливые растения!

Она вдыхала целительный аромат, исходящий от зеленой материи листьев. Черный огонь ее глаз трепетал. Три птицы пролетели над деревьями и опустились на борт платформы. Размером они были с прежних кондоров, их очертания были так правильны, как контуры красивого женского тела, их огромные серебристые крылья отливали аметистом и на концах переходили к фиолетовому оттенку. У них были массивные головы и очень короткие, очень гибкие и красные, как губы, клювы; и выражение их глаз походило на человеческое. Подняв голову, одна из них произнесла членораздельные звуки; с тревогой Тарг взял тогда руку Арвы в свою и спросил: