Светочи Чехии - Вера Крыжановская

Условившись еще о кое-каких подробностях, друзья расстались, оба взволнованные и грустные.

Прошло несколько дней, как вдруг по городу разнеслась весть о том, что Иероним Пражский, уступая убеждениям кардиналов, отрекся от всех исповедуемых заблуждений и даже подписал акт, в котором признавал все решение собора и подчинялся ему. Но и осуждая проповедывавшиеся Гусом статьи Виклефа, Иероним сделал некоторые оговорки, которые доказывают, что стоило несчастному его решение. Так, он продолжал утверждать, что оба они проповедовали много святых истин, что же касается Гуса, то он всегда любил его и, осуждая его заблуждение, сохранил чистосердечное уважение к его личности.

Несмотря, однако, на эти отступление, собор, казалось был вполне удовлетворен победой и подчинением себе знаменитого ученого; когда 23 сентября, в публичном заседании, Иероним торжественно повторил свое отречение и объявил, что никогда впредь не будет исповедовать того, от чего только что отказался, ему несколько облегчили его положение: надзор за ним ослабили и даже пронесся слух, что ему возвратят свободу.

Для Иеронима это было тяжелое время. Не только его гордая душа мучилась и изнывала под гнетом унижения — публичного отречения от дела всей его жизни, но сердце его страдало от проволочек и нескончаемых затруднений, чтобы получить те несколько часов свободы, за которую он так дорого платил… Его грызли опасения и отчаяние при мысли что его жертва может оказаться напрасной, что глаза, в которых он однажды прочел столько любви, и обожаемые уста, опьянявшие его своими речами, — сомкнутся на веки раньше, чем ему удастся в последний раз заглянуть в те лазоревые очи и услышать последнее „прости”.

Светомир и Брода побывали у него и говорили, что Ружена быстро угасает, и душевная мука несчастного достигла своего апогея, как однажды ночью в последних числах сентября, к нему вошел Светомир, в сопровождении тюремщика, несшего за ними сверток.

Крыжанов был бледен и видимо расстроен.

— Я принес тебе платье, мистр Иероним! Скорей одевайся и идем! Этот добрый малый тебя отпускает.

— Да! Господин рыцарь соблазнил меня такой суммой денег, которая для бедняка, как я, представляет целое состояние. Но обещайте мне, магистр Иероним, что вы возвратитесь! Хоть и поговаривают о вашем скором освобождении, но я, ведь, не смею вас отпускать, и за эту мою слабость должен буду, может быть, поплатиться жизнью. Не погубите же меня, бедную жену и шестерых детей!

— Дай мне твой меч, Светомир, — сказал Иероним. — На этом священном для меня знамении нашего искупления, — продолжал он, кладя руку на крестообразную рукоять меча, — клянусь вернуться до зари в тюрьму. Да поразит меня Господь Своим гневом, если я изменю своему слову!

Успокоенный тюремщик помог ему переодеться в черный бархатный наряд и закутал его в широкий плащ с капюшоном, закрывавшим ему лицо, а затем вывел Иеронима и Светомира, сказав, что будет неотступно сторожить у входа возвращение пленника.

Очутившись на свободе, Иероним полной грудью вдохнул в себя свежий, ароматный ночной воздух. После стольких месяцев, проведенных в темной, зловонной тюрьме, у него закружилась голова и он пошатнулся.

Но, энергично подавив эту слабость и страдание, причиняемые больными ногами, он быстро зашагал рядом с Светомиром, благодаря его за оказанную услугу.

— Сегодня непременно надо было вытянуть тебя из этой ямы, иначе ты не увидал бы Ружены. Вок говорит, что она желает повидать в последний раз всех своих друзей.

— Что ты говоришь? Графиня уже так плоха? — вздрогнув, спросил Иероним.

— Сегодня утром врач объявил Воку, что она не переживет ночи. Бедный граф бродит, как помешанный, а все-таки подумал о тебе и просил меня привести, тебя, во что бы то ни стало, — тихо ответил Светомир и, сжав кулаки, послал проклятие Бранкассису, желая, чтобы ему удалось подвергнуть подлого убийцу участи Илария.

Иероним не знал о смерти Илария и Светомир, с особым удовольствием, стал рассказывать ему все подробности повешения негодного монаха.

В этот день, поутру, Бонелли счел своим долгом предупредить Вока, что графине осталось жить несколько часов. Хотя можно было бы заранее предвидеть грустный исход, тем не менее, весть о неизбежной, наступавшей развязке поразила Вока, как громом, и он не в силах был сдержать порыв своего горя. Но эта слабость была мимолетная: он тотчас же убедил себя, что его обязанность — не смущать последние минуты умирающей, а наоборот, окружить ее всевозможным вниманием и покоем. Тут он невольно подумал о Иерониме и упросил Светомира устроить его приход, какою бы то ни было ценой.

Затем он сел у изголовья Ружены, решив не покидать ее ни на минуту до самого конца.

После глубокого, тяжелого сна, молодая графиня проснулась страшно слабой. К этой слабости присоединилось затем странное, тягостное, еще не испытанное ощущение. Холодный ток пробегал по жилам и заставлял ее дрожать. Ружене казалось, что во всем ее существе что-то рвалось; минутами она словно освобождалась от тела и тогда черная завеса затмевала ей взор.

— „Приближается смерть”, — тоскливо подумала она.

Ружена собралась рассказать Воку то, что чувствовала, но встретив боязливый, отчаянный взгляд мужа, не решилась открыть правды. Она закрыла глаза и стала молиться, прося Господа облегчить ей предстоящий тяжелый переход и всей душой призывая дорогого отца и высокочтимого друга — Гуса, прийти встретить ее на пороге неведомого, страшного мира…

Молитва вернула ей спокойствие, и остаток дня прошел без особых осложнений. Но, когда настала ночь, все возраставшая тревога овладела Руженой и она заметалась в постели.

Анна и Вок с трепетом следили за страдальческим выражением почти прозрачного лица больной и за беспокойными движениями ручек по одеялу.

Около половины двенадцатого это тревожное состояние усилилось.

— Поднимите меня. Я задыхаюсь в постели, — пробормотала она, пробуя привстать.

Анна тотчас же принесла широкий, шелковый, ночной наряд, который надела на нее; Вок взял ее на руки, как ребенка, снес в кресло и обложил подушками, а Иитка укутала Ружену.

— Хорошо ли тебе, дорогая? — спросил Вок, опускаясь на колени перед ней и поддерживая жену, голова которой бессильно склонилась к нему на плечо.

— Да, — слабо ответила Ружена. — А где же Светомир? Отчего он сегодня не пришел? Позови его… да и Броду также… Я хочу всех видеть и со всеми проститься.

— Светомир сейчас будет здесь и, может быть, даже приведет еще кое-кого, которому ты очень обрадуешься. Пойдите, милая Анна, и прикажите, чтобы Брода тотчас же шел сюда, как только прибудет Крыжанов со своим спутником.

Глаза Ружены радостно заблестели и, то и дело, взглядывали на входную дверь. Ждать ей пришлось недолго: не прошло и десяти минут, как в соседней комнате раздались шаги и вошла Анна, а следом за ней Иероним, Светомир и Брода.

В помещении Броды Иероним окончательно привел в порядок свой наружный вид, и бледное, истощенное лицо его выглядело еще более страдальческим. Войдя в комнату, он остановился у притолоки, пораженный: такой страшной перемены в Ружене он вообразить себе не мог, и слова не шли у него с языка. Быстро оправившись, он подошел к больной, преклонил колена, и молча прижал к губам ее худую, бледную ручку.

Ружена тоже испуганно смотрела на него.

— Боже мой! Как вы, должно быть, настрадались, мистр Иероним, — прошептала она. — Но что делать! А я очень рада увидать вас в последний раз.

Почувствовав его слезы на своей руке, она тихо высвободила ее и ласково провела по его склоненной голове.

— Не плачьте, Иероним! Горе Вока и ваше делают мне смерть тяжелее и отнимают посланную Богом великую радость — собрать вокруг себя всех, кто мне дорог…

Упадок сил не дал ей договорить, и она закрыла глаза. Вок и Иероним вскрикнули в один голос; услышав этот крик, Ружена усилием воли поборола бессилие и выпрямилась.

— Это ничего! Маленькая слабость и все прошло, — точно извиняясь, прошептала она. — Подойдите ближе ко мне… Анна, Светомир, Брода, я хочу с вами проститься.

Поддерживаемая Воком и Иеронимом, она обняла своих друзей детства и поблагодарила Броду за его неизменную, самоотверженную преданность.

Потом она поцеловала в лоб Иеронима, и долгим прощальным взором, с любовью смотрела на него. Вок судорожно прижал ее к своей груди и, не будучи в состоянии сдерживаться долее, осыпал поцелуями и залил горючими слезами лицо жены. Мужество окончательно покинуло Ружену, и она с глухими рыданьями замертво поникла на руки мужа.

Граф вздрогнул и боязливо прислушался, дышит она или нет. Но вдруг Ружена выпрямилась и встала; широко раскрытые глаза ее, устремленные в пространство, смотрели восторженно и радостно. Вок невольно повернул голову в сторону, куда глядела Ружена, и замер в изумлении…