Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

– Вон оно как! Вспомнил. Только я не писал. Я, дурак, не читал.

История была и в самом деле замечательная. Вычитывая номер «Фрунзевца» с очередной гигантской речью генсека КПСС, второй дежурный пришел к Астманову с верноподданническим замечанием, дескать, фамилия лидера под одной из цитат набрана мелковато, прописным «корпусом», а надо было бы «цицеро» полужирным. Астманов согласился и послал бдительного старшего лейтенанта в цех, перебрать строку. А там, справедливо полагая, что в два часа ночи рабочий день закончился, наборщица с редким именем Калина уже накатила стакан-другой водочки в компании с верстальщиками. Ну и набрала строку. А верстальщики ее вставили, стереотип отлили и ротацию запустили. И пошел тираж в войска с фамилией ГРОБАЧЕВ. И повезли пудовые пачки газет поезда, самолеты и военные машины по всему необъятному ТуркВО. Слава богу, большую часть тиража успели выловить. Потом за этой газетой гонялись, как за романом «Мастер и Маргарита», и все просили рассказать, что же в ней запретного? Астманову, к его и к всеобщему удивлению, даже выговора в карточку взысканий не занесли.

– Ну, и как же ты меня отмазывал? Оправдания-то не было на деле.

– Видишь ли, «Гробачевым» Михаила Сергеевича издевательски назвали в некоторых зарубежных русских изданиях. Пророчат, что он страну угробит. Естественно, возникло предположение, что ты впаял ошибку намеренно. Я же представил другой аргумент: ты был бессменным дежурным на всех ответственных номерах по приказу редактора, и ни одного сбоя, только благодарности – это раз, во-вторых, переброска «р» и «о» при наборе – самая типичная ошибка. А шеф у нас в армейскую юность телеграфистом был. Да и Калину вашу прокачали. Алкоголичка – и все тут.

– Капсул нет… Расправь брови. Нет и все. Я постараюсь тебе помочь. Другие средства имеются.

– Да, я должен тебя предупредить: не лезь ты на границу. Там свои законы. Я не сумею помочь. Придется все выкладывать. Да и то, поверят ли?

– Нет. Мне никто не поверит, кроме вас троих. И то по одному эпизоду, – серьезно сказал Астманов. – Буду упорствовать – в психушку загонят, так? Или лучше молчать?

– Не знаю, тут был один случай. Молчал парень до конца. Ему все рассказали, прочитали. Так молча и пулю принял в затылок.

– Большое человеческое спасибо, дорогой друг! Завтра в это время вот на этой скамейке, а может быть, на той. Но здесь, и только здесь, в девять часов утра. – Астманов налил полную пиалу темно-золотистой жидкости и выпил, как человек, окончивший трудное дело. И плов доел, с охотой, как после большой работы. А между прочим, труды были впереди. Но зачем же щам пропадать? «Они же соленые». Классика! Тургенев.

Насчет капсул Астманов соврал. Последние две он пустил на анализ, по старым связям – росли люди, и бывший одноклассник стал восходящей звездой на узком небосклоне кристаллохимии. Теперь Астманов мог изготовить неплохой «сенсибилизатор» за день на кухне, если не очищать от примесей, медленно, через фарфоровые фильтры. Но «ядохимическое» светило искренне призналось, что «грязный» препарат – крайне жесткий и можно просто не выйти из транса. Никогда. И всю отмеренную жизнь, питаясь через зонд, видеть зеленое пламя, хрустальные диски, слышать дикую флейту и таинственные голоса. Не будет зелья. Не тот случай. Следы эмоциональных полей неплохо читают золотые четки – мини-компьютер ариев. Все эти датчики доморощенных «колдунов» из закрытых НИИ – плесень, по сравнению с четками. И если капсулы сосали информацию за счет «вакуума» внутри реципиента, то золотые шары используют внешнюю среду. Вот только нужно понимать их переменную дрожь и правильно ставить задачу.

С учетом «пожарных» секретарских занятий Астманова редактор выделил ему однокомнатную квартирку в трех минутах ходьбы от редакции. Жилье было примечательно тем, что на протяжении многих лет использовалось редакцией в качестве «дома свиданий», имело застекленную дверь в туалет и стены, изъеденные солью. Осколок ваджры и четки Астманов хранил в надежном, как ему казалось, месте. Тайник был устроен в стене пристройки, выходящей на пустырь. Не стоило совать в него руку чужому человеку. Круглый школьный пенал был приманкой. Попытка вытянуть его приводила к тому, что из сигнальной мины выскальзывала чека. А вот за весьма безобидной «сигналкой», во втором углублении, был уложен оранжевый брусок тротила, снаряженный по всем правилам, и только за ним пакетик с находками из Сары-тепа. В случае взрыва содержимое тайника должно было разлететься по пустырю, среди холмиков мусора и буйных зарослей дикой конопли. Ко всему, осколок дорджи был закатан в вальцмассу и напоминал кусок окаменевшего дерьма, а четки покрыты слоем стойкой эмали под малахит.

Черный коридор

В редакции Астманов появился вечером. Неспешно разобрал материалы для следующего номера, вычертил макеты. Потом, вытянув из старинного сейфа бутылку «Лезгинки», приосанившись, постучался в редакторский кабинет.

Туловский сидел сгорбившись за необъятным письменным столом, окруженный стопками рукописей. Утром, когда Астманов получал выволочку за «самоволку» в Калайхумб, это был другой человек. Сейчас резкие глубокие морщины залегли вдоль щек, орлиный профиль заострился. Владислав Васильевич напоминал вождя индейского племени, потерпевшего поражение в борьбе с армией белолицых. Корзина, забитая черновиками, распахнутые дверцы шкафов и тумбочек явственно говорили о том, что у бумажного кораблика «Фрунзевец» скоро будет новый капитан.

– Владислав Васильевич, приношу глубокие извинения, – жалобно затянул лазаря Астманов, но полковник махнул рукой, приглашая присесть поближе.

– Все, Леша. Написал рапорт. Пора в запас. Не смогу дальше здесь. Честь не позволит. Крепко подвели. Ну, ничего. Буду заниматься любимым делом. Рассказы для детей писать. – Туловский, автор книжечки о летчиках, был членом Союза писателей СССР.

– А тебе, Леша, скажу: уходи отсюда. Переводись. Хочешь в Киев? Я позвоню редактору, возьмет. Моя вина, что здесь гнилье развелось, доверял людям.

Ближе к полуночи Астманов с подушкой и одеялом демонстративно прошел мимо ночного сторожа – древней бабушки, татарки Альфи.

– Спокойной ночи. Если что – я в отделе писем заночую.

Бабушка ничуть не удивилась, сонно кивнула – сотрудники часто ночевали в редакции.

Астманов прошел по пустынному коридору второго этажа, открывая двери кабинетов. Затем, устроившись на ночь на столе, где сортировали почту, собрал в цепь узорчатые шары. Осторожно накинул четки на шею и легонько дважды постучал по центральному шару, ощутив легкую дрожь – это был сигнал готовности. Теперь настроиться на образ страха, вспомнить вкус отчаянья, цвет злобы. Человек уходил, но оставалось нечто (Астманов чурался термина «поле»), определяемое сложнейшей внутренней спиральной структурой шаров. Увеличенное изображение под мощным пучком гамма-лучей показало, что каждый шар состоит из одной феноменально тонкой и длинной проволоки, скрученной в многослойную спираль. Облицовка, зернь – это, пожалуй, был дизайн. Тот же «ядохимик» выразил сомнение, что начинка шара золотая, и предложил «биопсию». Давай, мол, введем датчик внутрь, возьмем на пробу. Астманов суеверно отказался. Он на сканирование под жестким излучением дал только один, крайний шар, и то с неохотой. Причина была проста: Астманов так и не разобрался, в чем сущность четок. Они ухо или камертон? А коль не разобрался, то лучше не спешить с выводами. Это современный человек считает себя венцом творенья, а тут понять бы: арии, они были людьми?

Стороннему наблюдателю показалось бы, что бродит по сумрачному прокуренному коридору сомнамбула. Кружится бестолково, останавливаясь у дерматиновых дверей, поглаживая безвкусное ожерелье. И случился ведь такой наблюдатель. Скрипнула половица под босой ногой Астманова, и чуткая, любознательная бабушка Альфи неслышно поднялась по каменным ступеням, стараясь обнаружить нарушителя тишины. Узрела! Втянула, как черепаха, морщинистую шею и невесомо переместилась назад, за стойку, горячо заклиная джиннов именами Аллаха.