Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

«Шанель № 5», и сейчас своим лаем он явно старался заверить меня, что он не из тех, кто отворачивается от друга только потому, что этот друг стал пахнуть немного хуже. Главное – это душа, должно быть, говорил он себе, когда умолкал для короткой передышки.

Разумеется, я оценил комплимент, но, опасаясь наихудшего, не был настроен на свой обычный общительный лад. Я понимал, что такой громогласный лай нельзя не услышать, если только стража Кука не состоит сплошь из глухих аспидов, и оказался прав. Где-то за сценой раздался крик «Эй!», и стало ясно, что Бертрам, как уже не раз бывало, влип в скверную историю.

Я бросил на собаку укоризненный взгляд. Впрочем, в темноте она его не заметила. Я вспомнил, как в детстве мне читали про одного человека, который написал книгу, а его собака Даймонд съела рукопись, и мораль сводилась к тому, что этот славный малый был настолько благовоспитан, что всего лишь вздохнул: «Ах, Даймонд, Даймонд, если бы ты знал, что наделал»[383].

Я припомнил здесь эту историю, поскольку сам проявил подобную же сдержанность. «Говорил же тебе, старый осел, не бреши» – только это я и сказал, а тут как раз подоспел тот, кто кричал «Эй!».

Он сразу же произвел на меня неприятное впечатление, поскольку своим голосом напомнил мне главного сержанта, который два раза в неделю муштровал нас в школе, где я получил награду за знание Библии, о чем, кажется, уже не однажды упоминал. Голос главного сержанта походил на дребезжание телеги, груженной металлическими банками и трясущейся по гравию, и точно так же этот тип крикнул «Эй!». Не иначе, они доводились друг другу родственниками.

Уже совсем стемнело, но я все же разглядел в руках у этого порождения ночи некий малоприятный предмет – а именно, внушительных размеров дробовик, который уперся мне под ребра. При таком положении вещей умиротворять этого типа следовало скорее ласковыми речами, чем кулаками. И я сделал попытку воздействовать на него речью, стараясь, чтобы она звучала как можно ласковее, хотя зубы у меня стучали.

– Добрый вечер, – проговорил я, – будьте любезны, не могли бы вы указать мне дорогу в деревню Мейден-Эгсфорд. – И только я собрался объяснить, что, мол, заблудился, гуляя по окрестностям, как этот тип, не слушая меня, заорал: «Энри!» – по-видимому, призывая на помощь товарища по имени Генри. Другой голос, который вполне мог принадлежать родному сыну главного сержанта, ответил: – Ну?

– Топай сюда.

– Куда?

– Сюда. Ты мне нужен.

– Я ужинаю.

– Бросай жевать и топай сюда. Я конокрада поймал.

Он нашел убедительный довод. Генри явно относился к породе людей, для которых долг превыше всего. Оставив яйца с беконом – не знаю, что он там жевал, – Генри поспешил на зов и через мгновение уже стоял рядом с нами. Пес к тому времени исчез. По-видимому, у него был широкий круг разнообразных интересов, и он мог уделять каждому из них лишь малую толику своего внимания. Поэтому, обнюхав мои брюки, он пообщался со мной, положив лапы мне на грудь, а затем решил, что пора искать новое поприще для деятельности.

Генри посветил на меня фонарем.

– Ну и ну, – поморщился он. – Это вот он – конокрад?

– Ага.

– Похож на чумазого попрошайку.

– Ага.

– Ну и вонь от него.

– Ага.

– Помнишь старую песенку «То были фиалки».

– Лаванда.

– Вроде бы фиалки.

– Нет, лаванда.

– Ладно, будь по-твоему. Что с ним делать-то?

– Отведем его к мистеру Куку.

Перспектива встречи с мистером Куком в подобной ситуации, да еще после того, что между нами произошло, естественно, не привела меня в восторг, но, похоже, избежать ее было уже не в моей власти, так как Генри ухватил меня за воротник и повел, а его напарник сзади подталкивал ружьем.

Так мы дошли до дома, где нас неприветливо встретил дворецкий. И без того раздосадованный тем, что его оторвали от любимой трубки в час отдыха, он просто рассвирепел, когда увидел этого, как он выразился, бродягу, от которого разило так, будто прорвало канализацию. Не знаю, во что меня угораздило вляпаться, но только становилось все более очевидно, что это было нечто специфическое, о чем свидетельствовала характерная реакция окружающих на мое присутствие в их обществе.

Дворецкий был настроен решительно. Нет, они не могут видеть мистера Кука. Неужели, возмутился он, они воображают, что мистер Кук ходит в противогазе? И все равно, добавил он, даже если этот бродяга благоухал бы, как свежее сено, мистера Кука нельзя беспокоить, у него посетитель. Заприте парня в каком-нибудь стойле, распорядился дворецкий, давно бы сами додумались, и мои пропонент с секундантом[384] не замедлили исполнить его указание.

Если кто-то из моих читателей подумывает, не посидеть ли ему немного под замком в конюшне, я от души советую ему оставить подобную мысль – пустое дело. Там душно, темно, и негде сесть, разве что на пол. Время от времени слышишь странные попискивания и зловещие шорохи, наводящие на мысль, что крысы нагуливают себе аппетит перед тем, как начать обгладывать тебя до костей. После того как мой эскорт удалился, я принялся ходить из угла в угол, лихорадочно соображая, как выбраться из этой ловушки. Никогда еще с той поры, как я начал под стол пешком ходить, сила моего духа не подвергалась такому тяжелому испытанию. Несмотря на отчаянные мыслительные усилия, единственное, что пришло мне в голову, – это поймать крысу и выдрессировать ее так, чтобы она прогрызла в двери дыру. Однако на это потребовалось бы время, а мне ужасно хотелось поскорее добраться до дома и лечь в постель.

Занятый мыслями о крысе, я ощупью нашел дверь и машинально повернул ручку, просто так, решительно ни на что не надеясь, – и будь я проклят, если дверь не открылась.

Сначала я подумал, что мой ангел-хранитель, который вплоть до этой минуты пребывал в летаргическом сне, глотнул какого-то чудодейственного витамина и превратился в огненный