Загадочный супруг - Эллен Марш

– Я надеюсь, вы не считаете, – холодно произнес тот гость, который высказывался ранее, – что героический поступок дворянина подтолкнул этих нищих, этот грязный сброд к бунту? К штурму крепости, освобождению заключенных, убийству коменданта? Они подняли на пику его голову, а он титулованный дворянин.

– Вы отлично понимаете, что один-единственный инцидент не объясняет всех бед, постигших сейчас Париж, – холодно возразил Ян. – Как полагает мадам Оретт, народ был готов к насилию в ту самую минуту, когда остался без хлеба.

– И штурмовали Бастилию вовсе не нищие, – вспылила мадам Оретт, как всегда готовая встать на сторону своих менее удачливых соотечественников. – Это были ремесленники и мастеровые из Сент-Антуанского предместья. Рабочий люд – спинной хребет Франции.

В ответ на это замечание послышался шепот возмущения или одобрения в зависимости от политических взглядов гостей, и разговор еще какое-то время шел, главным образом, о тех же материях. Таунсенд слушала, с трепетом и болью вспоминая недавнее свое бегство из Парижа. В ушах снова звенели леденящие душу крики: «К оружию! К оружию!»

– Не перейти ли нам в гостиную, – предложил граф, заметив, наконец, взволнованность присутствующих дам, в том числе молодой герцогини Бойн. – Не станем больше говорить об этих тревожных хлебных бунтах, толпе и захваченных пушках. Хотя господин Некер действительно смещен, и простолюдины почувствовали, что потеряли своего самого сильного союзника в правительстве, тем не менее мы еще можем рассчитывать на хладнокровие графа де Мирабо, который способен в конце концов убедить Национальное собрание самораспуститься.

– Людовик должен был распустить его под дулами винтовок, – проворчал кто-то в дальнем конце стола. – Само существование собрания незаконно теперь, когда король самолично составил конституцию и объявил, что все правовые ограничения отменяются.

Возбужденные голоса приветствовали его слова, и граф был вынужден повысить голос.

– Более того, – продолжал он, – мы не должны забывать, что Его величество сделан очень благородный и разумный шаг, посетив Париж семнадцатого июля, и те самые граждане, которые повинны во взятии Бастилии, приветствовали его возгласами: «Да здравствует король и Национальное собрание!» Подождите, вы увидите – монархия утвердится и Национальное собрание даст согласие уйти в отставку. Есть все основания верить, что будет достигнут компромисс.

– Вы заблуждаетесь, Жан-Клод! – крикнул кто-то.

– ...и монархия сохранит свою власть, а депутаты Национального собрания согласятся со всеми прежде отвергавшимися уступками, прежде чем удалиться по домам, – благополучно закончил граф.

Последовали довольно жидкие аплодисменты, и графиня подала лакею знак.

– Шампанское, – распорядилась она, чтобы выпить тост за короля и Францию.

Позже, в экипаже по дороге домой, Таунсенд спросила Яна, верит ли он, по примеру четы де Гривов, что опасность для монархии миновала. Хотя Сезак находился в отдалении от Парижа, она знала, что недавние парижские беспорядки распространились на другие провинции и что причина волнений не только в упрямом желании Национального собрания получить конституционные права. Она знала, что, по крайней мере, среди сельского населения волнение вызывалось непроверенными слухами о спровоцированных правительством голодных бунтах, о бандах наемных разбойников, которые рыскают по деревням, уничтожая урожай, чтобы путем голода заставить народ смириться.

Все это было, конечно, ерундой. Как слухи, так и быстро растущие цены на хлеб были чем-то обычным для июля и августа, когда запасы предыдущего года исчерпаны, а хлеба нового урожая еще не было. Людей пугало, что они не знают, когда удастся поесть в следующий раз, а если люди голодны и напуганы, могут возникнуть беспорядки.

Ян долго не отвечал на вопрос Таунсенд. Вместо ответа он пристально глядел в окно, словно не зная, что сказать. Но когда Таунсенд, вдруг испугавшись его молчания, положила руку на его рукав, он тут же обернулся и взглянул на нее. Прочитав на ее лице невысказанный страх, он приподнял пальцем ее подбородок и пристально заглянул в глаза.

– Когда я уезжал, в Версале все было тихо, – заверил он, – ив нашей провинции тоже ничего не слышно о волнениях. Сейчас нечего опасаться, Таунсенд. Совершенно нечего. И он привлек ее ближе, словно защищая от воображаемой беды.

Задрожав от его прикосновения и близости их тел, Таунсенд не пыталась отстраниться. В это мгновение экипаж накренился, и ее голова упала ему на плечо. Ян сидел не шевелясь, и она снова не сделала попытки отодвинуться. Ее нежный и душистый локон щекотал его щеку, он закрыл глаза, и на его лице заиграли желваки.

Наконец экипаж остановился в освещенном факелами дворе Сезака, и Рене заспешил вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Ян помог Таунсенд сойти. Стоя на земле, он поднял ее на руки и не сразу опустил на землю. Таунсенд подняла на него глаза, и у нее перехватило дыхание от того, что она прочитала в его взоре. Губы ее раскрылись, и Ян понял, что стоит ему только дотронуться до нее, прижать свои изголодавшиеся губы к ее губам, как исчезнет все обидное, неприятное, что было между ними.

Внезапная судорога свела его лицо.

– Спокойной ночи, – неожиданно произнес он. – Утром увидимся.

Таунсенд открыла рот от изумления. Ее разочарование было очевидным даже для стоящего поодаль дворецкого.

– Разве вы не останетесь, чтобы выпить со мной бокал вина?

Яну пришлось отвести взор от ее умоляющих глаз. В его взгляде было страдание.

– Извините меня, Таунсенд. Это было бы нечестно. Не то что я не... Нет, извините, я просто не могу...

И, не добавив больше ни слова, круто повернулся и быстро зашагал в сторону сада, по дорожке, на которую падал свет от факелов.

20

«Почему он не остался со мной?» – Это было первое, о чем подумала Таунсенд, когда проснулась на следующее утро. Жаркий, дремотный аромат лета проникал через открытые окна, и она долго лежала в постели, наблюдая, как пляшет на потолке солнечный луч, и вспоминая вчерашнюю ночь. Она ничего не понимала. Ян явно желал ее – она видела это по его глазам и чувствовала по едва сдержанному нетерпению его прикосновений. И, тем не менее, он отверг ее ласки. «Это было бы нечестно...» – что означали его слова? Нечестно по отношению к кому? К ней? Она считала, что гораздо менее честно с его стороны пренебречь тем страстным влечением, которое они испытывали друг к друг и отказаться от ее ласк.

Послышался легкий скрип двери – вошла Марианна с водой для умывания. Подождав, пока она уйдет, Таунсенд медленно поднялась с кровати. Все тело было тяжелым, точно свинцом налилось, и усталым, как и ее сердце. Одеваясь, она пыталась вспомнить, какие дела ожидают ее сегодня, потому что лучше было думать о хлопотах и заботах, чем о Яне. Первая жатва в Сезаке подошла к середине, на полях стояли высокие хлеба. Временные работники прибыли неделю назад – после уплаты десятины графу де Гриву, которому принадлежали феодальные права на пахотные земли Сезака. Они, наверное, уже в поле с самой зари вместе с местными крестьянами, так что она могла поехать и посмотреть, как они трудятся, либо остаться дома и заняться... чем? Наблюдать за стиркой? Распорядиться о меню на неделю? Составлять списки всего имевшегося в доме или посмотреть за приготовлением лекарств?