Невидимка с Фэрриерс-лейн - Энн Перри

Питт не стал с ним спорить. Да и не мог, видя, в какой ярости пребывает Патерсон и какую боль ему до сих пор причиняют эти воспоминания.

– Вы, наверное, знаете, что О’Нил женился на вдове Блейна? – спросил он вместо этого.

– Знаю, – процедил Патерсон, – и не удивлюсь, если он не подумывал о ней еще до смерти Блейна. Ну и что тут такого? Это не значит, что он убил… Нет, сэр, это Годмен. – Лицо у него стало жестким, в глазах промелькнуло отвращение. – Блейн вел нехорошую игру с его сестрой. Наградил ее ребенком и обещал на ней жениться, чего, конечно, и в мыслях не держал. Но сами знаете, евреи не очень-то любят, когда мы водим компанию с их женщинами – так же, как нам не нравится, когда они вьются возле наших. Они считают, что они избранный народ, а мы – нет. Они считают Христа лжепророком, за что его и распяли. И Годмен – один из таких ненавистников. А когда он узнал, что сделали с его сестрой, то прямо с ума сошел. – Патерсон содрогнулся и прерывисто вздохнул, уставясь на Питта.

Питт чувствовал, насколько наэлектризована атмосфера в комнате, и вдруг понял так ясно, как никогда ранее, что за обстановка была тогда в суде: всепроникающий ужас, страх перед насилием и безумием и последующий яростный гнев. Смертельный холод повеял на Питта через пропасть пяти лет и охватил его целиком. До этого он пытался понять умом все случившееся, но вместо этого должен был использовать воображение и интуицию.

– Но почему вы так уверены, что это именно Годмен? – спросил Томас как можно спокойнее, хотя голос у него дрожал. – Если отвлечься от того, что у него был повод?

– Да потому, что его сразу же увидели, – ответил Патерсон, расправив плечи и вздернув подбородок. – Это определенно. Никаких недоразумений и сомнений быть не может. Он, этот наглый подонок, подошел к цветочнице, чтобы купить цветы. Хотел, наверное, отпраздновать, что учинил. – В голосе Патерсона опять послышалась глухая ярость. – Он стоял прямо под фонарем. Как бы там ни было, эта женщина потом его узнала. Она видела его лицо на афише и сразу же признала. И было это на Сохо-сквер, полмили не будет до Фэрриерс-лейн, через несколько минут после того, как все и случилось. Годмен соврал, когда говорил, что был около цветочницы на полчаса раньше.

– Понимаю. Значит, это вы нашли продавщицу цветов? Хорошая работа.

– Спасибо, сэр.

– А что делал во время убийства О’Нил?

– Был в игорном доме в полутора милях оттуда.

– Есть ли свидетели?

Патерсон вздернул плечи.

– Можно сказать и так. Он мог выйти оттуда незаметно, но его видели, когда он туда возвращался. Крови на нем не было, а ведь там, на месте преступления, ее было полно, – на лице Патерсона снова отразились ужас и отвращение, испытанные тогда, пять лет назад.

– А Филдинг?

– Пошел домой. Конечно, тоже никаких доказательств, – Патерсон пожал плечами, – но у нас не было оснований его подозревать, потому что Годмен определенно действовал в одиночку. Люди, что тогда были поблизости от переулка, твердо на этом стояли. Может, Филдинг уже знал об убийстве или после догадался, но его точно не было поблизости.

– Спасибо. Все предельно ясно.

– Это все, сэр?

– Думаю, что да.

Патерсон встал.

– Ах, вот еще одно, – быстро прибавил Питт.

– Да, сэр?

– Когда Годмена привели в зал суда, он был весь в синяках, словно кто-то его избил. Кто бы это?

Патерсон густо и жарко покраснел.

– Я. Он был не из сговорчивых заключенных.

Питт удивленно поднял брови.

– Он что, сопротивлялся?

– Нет, но если бы вы видели, что он сделал с Блейном, сэр, вы бы не стали спрашивать, потому что сами чувствовали бы то же самое.

– Понимаю. Спасибо, Патерсон. Теперь все.

– Да, сэр. – Сержант рывком выпрямился, отдал честь, круто повернулся и вышел.

В следующие два дня Питт терпеливо шел по следам Патерсона. Он очень легко отыскал Примроз Уокер, костюмершу Тамар Маколи, которая все еще работала в театре, занимаясь тем же делом. Она повторила Питту то, что говорила пять лет назад: Кингсли Блейн часто посещал мисс Маколи, а в тот вечер он подарил ей дорогое ожерелье. И очень подробно описала его: бриллианты, расположенные в виде ветви на черепаховом основании. Примроуз сказала, что мисс Маколи приняла подарок неохотно и только чтобы надеть на один вечер, а затем вернула. А мисс Уокер видела, как она его вернула? Конечно, нет, ее не приглашают на вечера с шампанским. И больше она ничего сказать не может.

Питт опросил ее из чистой формальности. В уме он уже давно решил, что она повторит давно сказанное и тем самым поддержит Тамар Маколи, а значит, и Аарона Годмена. Только одно слегка удивило Томаса: когда она говорила о Кингсли Блейне, ее лицо смягчилось; было очевидно, что она вспоминает о нем с хорошим чувством, и даже сейчас в ней не было никакого недоброжелательства по отношению к нему, хотя он предал женщину, которую она обслуживала.

И Уимбуш, швейцар в театре, повторил то же, что говорил с самого начала. Это был низенький, мрачный, длинноносый человек. Питт расспросил его о человеке, пославшем мальчишку с сообщением. Хотя этот человек стоял в тени, он все же показался Уимбушу довольно высоким и плотным.

– Нет, я не разглядел его как следует.

– Ну а еще что вы можете вспомнить? – Томас был настойчив. – Закройте глаза и снова представьте, как все это случилось. Постарайтесь вспомнить все последовательно. Вы стояли у выхода и хотели удостовериться, что все уже ушли и можно запереть дверь. Вышел Кингсли Блейн. Он был последним?

– Да, сэр.

– А что насчет мисс Маколи?

– Она ушла немного раньше. Мистер Блейн вернулся за перчатками, которые забыл на столе. Я остановил кеб для мисс Маколи, и она уехала, прежде чем вернулся мистер Блейн. Я сказал ему: «Доброй ночи, сэр», и он тоже хотел уехать и стал высматривать кеб, когда этот тощий мальчишка, лет примерно одиннадцати-двенадцати, подбежал к нему через улицу и сказал, будто у него есть для него известие от мистера О’Нила, который жалеет, что они поссорились, когда мистер Блейн выиграл пари. И не желает ли мистер Блейн встретиться с ним в клубе «Дауро» прямо сейчас, чтобы уж совсем помириться. – Швейцар повел узкими плечами. – Так что мистер Блейн сказал: «Да, конечно», поблагодарил мальчишку, дал ему два пенса и пошел по тропинке к Фэрриерс-лейн, несчастный он человек. Тогда я последний раз видел его живым.

– А тот, кто послал мальчишку с сообщением, он напоминал по виду мистера О’Нила?

Уимбуш состроил гримасу.

– Не могу этого сказать. Не могу также сказать, что он был как мистер Годмен. Просто тень какая-то, вроде большая, в толстом пальто, но видно было, что это человек не простой, или он показался мне таким.

– И все решили, что это человек, который должен знать мистера Блейна, – заключил Питт. Не надо допускать в сердце разочарование, но сейчас он чувствовал себя разочарованным.

– Ведь вы же спросили, что я помню, – уязвленно заметил чуткий к настроениям других людей Уимбуш. – Вот я и говорю, что он был, наверное, из благородных. В цилиндре и шелковом шарфе. Я помню, как на него упал свет, а на шее что-то забелело.

– А мистер Годмен тоже носил цилиндр и шелковый шарф?

– Только по каким-нибудь важным случаям. – Швейцар презрительно усмехнулся. – Он здесь работал, а даже господа на работу в цилиндрах и шелковых шарфах не ходят.

– А в ту ночь? – сказал Томас, стараясь, чтобы его голос звучал очень ровно. Ламберт, уж конечно, спросил бы об этом, если Патерсон не поинтересовался.

– Нет, но он мог взять цилиндр из костюмерной. Да так и говорили, что он его надел, хотя зачем ему могло это понадобиться? Но тогда никто этим и не думал интересоваться! Просто, мол, хотел быть позаметнее, так бы я сказал. У этих артистов все не так, как у людей. – Он закашлялся и хотел было сплюнуть, но, взглянув на Питта, передумал.

– Вы видели, как мистер Годмен уходил в тот вечер?

– Нет, не видел. А хотел бы… Потом, правда, мне казалось, что видел, но особого внимания я на него не обращал.

– Понимаю. Спасибо. – Надо будет обязательно спросить, был ли на Годмене белый шарф, когда его арестовывали.

Питт опять поговорил с Тамар Маколи, но она повторила то, что уже говорила прежде, и ему было нелегко напоминать ей о жестоком событии, которое сразу отняло у нее брата и возлюбленного. Она стояла в пыльных театральных кулисах, где на колесиках над их головами висели блоки сценических механизмов; рампа была выключена, и на смуглом лице актрисы нельзя было ничего прочесть. Да и видеть его можно было только в желтом свете газового рожка, горевшего в коридоре около костюмерной. В некоторых театрах освещение было уже электрическим, но этот к их числу не относился.