Игра на чужом поле. 30 лет во главе разведки - Маркус Вольф

Ближайшее время обещало быть нелегким и для меня, так как я мог представить себе, что Гийом в качестве вознаграждения за все, что он претерпел, ожидал, конечно, особенно интересного поста в Главном управлении разведки, например должности ведущего офицера по руководству агентами из ФРГ. Но слишком долго он был не у дел. Когда я, советуясь с его врачом, заметил в шутку, что работу члена политбюро Гюнтер вряд ли потянет, тот сухо ответил: “Какая разница, еще одним таким больше или меньше”.

Из-за болезней почек и системы кровообращения Гийом нуждался в постоянном наблюдении, и одна медсестра заботилась о нем в качестве сиделки. Они со временем сблизились, через какое-то время поженились и переехали за город. В середине 1995 года после долгой болезни Понтер Гийом умер. Я был на его похоронах на кладбище в Марцане. В последнюю минуту перед началом краткой траурной церемонии открылась дверь и в нее проскользнула тонкая фигурка. Я надеялся, хотя и кривил при этом душой, увидеть Кристель или Пьера, но это была вторая жена Гийома Эльке, которая внесла свет и любовь в последние годы его жизни. После речей мы вышли на кладбище, где гроб опустили в могилу, и я в знак прощания бросил туда красную розу.

Сегодня еще многие полагают, что устройство Гийома на работу в Ведомство федерального канцлера было самым большим моим успехом. Многие приверженцы Вилли Брандта не могут простить мне причастности Гийома к отставке канцлера и видят во мне главного виновника его ухода. Поэтому я повторяю, что дело Гийома было для моей службы самым тяжелым поражением. Я никоим образом не хотел отставки Брандта: даже с тогдашней точки зрения это мог быть только гол в собственные ворота ГДР. Я был и остаюсь твердо убежденным в том, что дело Гийома было не причиной, а только поводом для отставки Вилли Брандта 6 мая 1974 г. Сам Брандт говорит в своих воспоминаниях, что раскрытие шпиона в его непосредственном окружении не должно было стать причиной его отставки.

Вилли Брандт пал жертвой непримиримых противоречий внутри своей партии и кризиса доверия по отношению к ее руководству, вызванным отсутствием равновесия во властном треугольнике, который состоял из него, поборника партийной дисциплины Герберта Венера и министра финансов Гельмута Шмидта. Я давно знал из сообщений Гийома, что враги Брандта внутри правительства при определенных условиях могли стать опаснее шпионов, которых внедряли в его окружение. Самым влиятельным оппонентом Брандта был, несомненно, Герберт Венер, упрекавший канцлера в нерешительности и слишком большой готовности к компромиссам. В письме от 11 июня 1974 г. Гийом писал мне о Шмидте: “Гельмут Шмидт попытается воздействовать на избирателей как “канцлер экономики”, а на социал-демократов — с помощью угрожающих пророчеств. (Он) будет господствовать над омоложенным кабинетом с помощью бюджета, а посредством экономической и валютной политики оказывать сильное влияние и на внешнюю политику…”.

Брандт в высшей степени недоверчиво относился к Венеру и его контактам с Востоком. С подозрительностью, которая граничила с манией преследования, Брандт обвинял Венера в соглашениях с нами, заключавшихся за его спиной. Нет сомнений в том, что руководство СДПГ с 50-х годов было информировано о доверительных контактах Венера с политиками ГДР, но степень информированности об этом Вилли Брандта остается неясной. Антипатия Брандта к Герберту Венеру приводила его даже к утверждению о том, что между ним и Эрихом Хонеккером существовал заговор с целью свержения канцлера. Это доказывает, сколь неустойчивой была тогда ситуация в руководстве СДПГ, где кинжал, спрятанный под одеждой, представлялся, очевидно, самой обычной вещью. Из окружения Брандта можно вновь и вновь слышать, что позже он даже пытался объяснить недружественное отношение Венера к нему в момент отставки тем, будто Хонеккер получил от Главного управления разведки магнитофонные записи с пренебрежительными замечаниями канцлера в адрес Венера и передал их последнему.

В свою очередь, Венер ставил Брандту в упрек его истории с женщинами да и вообще его доверчивость, которую считал неподходящей чертой для государственного деятеля. Когда разоблачили Гийома, Венер оказался первым, кто использовал ситуацию. Он заявил канцлеру, что, если Гийом сделает достоянием гласности то, что ему известно об образе жизни Брандта, разразится скандал. Кроме того, Венер попытался убедить канцлера, что правительство ГДР может попробовать шантажировать его с помощью этой информации, хотя я не могу представить себе, что Венер хоть в малой степени верил в такую чушь. Во-первых, подобные действия не пошли бы на пользу ГДР; во-вторых, Венер слишком хорошо знал Хонеккера и его пуританство, чтобы понимать, что этого никогда не случится; в-третьих, я считал и считаю, что сведениями о личной жизни можно шантажировать только слабонервных людей, к числу которых Брандта не отношу.

Гельмут Шмидт, который давно жаждал занять пост Брандта, вел себя не столь враждебно, как Венер, но также не вступился за канцлера, оказавшегося под ударом. Так ближайшие товарищи по партии оставили канцлера в горьком сознании того, что он не только был обманут шпионом, но и лишен поддержки соратников, наблюдавших за ним с недоброжелательством и со злорадством. Единственным выходом в этой ситуации ему могла представляться только отставка.

Менее понятной, чем горечь разочарования, испытываемая Вилли Брандтом, была для меня ханжеская возня некоторых политиков как на Востоке, так и на Западе, делавших вид, будто агент в непосредственной близости от главы правительства — непостижимое нарушение международных нравов. Может статься, наступят когда-нибудь времена такой зрелости и цивилизованности, что можно будет подумать о создании запретных зон вокруг глав государств и правительств, но до сего дня с обеих сторон не наблюдалось такой щепетильности.

Разумеется, Брежнев и Хонеккер высказали свое огорчение в связи с делом Гийома. Но если Хонеккер действительно, как утверждают, сказал Гельмуту Шмидту, что он распорядился бы о немедленном отзыве супругов Гийом, знай он об их существовании, то я могу только удивляться. Такого рода приказ Хонеккера до меня не доходил. Политики, как и разведчики, знают, что разведывательные акции, насколько возможно, не должны вредить политике. Во времена разрядки эта посылка важнее, чем когда бы то ни было. Тем не менее давление на Главное управление разведки в этот период стало особенно сильным. От нас требовали надежного контроля ситуации, связанной с опасностью продолжавшейся гонки вооружений и всеми признаками возможного обострения международной обстановки или конфронтации между блоками, причем рекомендовалось делать это предпочтительно внутри правительственной верхушки и руководства НАТО. А это означало не что иное, как помыть шкуру медведя и при этом ее не замочить.