Как ты ко мне добра… - Алла Калинина

— Разве в этом дело? А Женя, например, хотел сына.

— Ну и очень глупо, сын у него уже есть…

Лиза вздрогнула и в изумлении посмотрела на мать. Что это было — бестактность или намеренная жестокость? Неужели их начатая когда-то, забытая война продолжалась? Почему? Столько времени прошло, и отношения установились добрые, ровные. Почему же мать то и дело колола ее, не желая если уж не поддержать, то хотя бы пощадить? Что-то не так здесь было, но она опять промолчала, смешивала кипяченую воду, добиваясь нужной температуры.

Купалась девочка замечательно, не плакала, весело сучила ручками и ножками, поводила головкой, глаза ее плавали бездумно, беззубый ротик был открыт.

— Ах ты, деточка наша золотая, — щебетала Юлия Сергеевна, — какая она у нас крошечная!

— Мама, дай-ка я сама, мне ведь надо научиться.

— Ну, попробуй, попробуй! Только осторожно, смотри не утопи ее.

Девочку назвали Ольгой. Она была спокойная, улыбчивая, ночами спала. И постепенно жизнь стала налаживаться. Приходя из института, Елисеев мыл руки и сразу шел к ее кроватке, играл с ней и сюсюкал, как маленький. Глядя на него, Лиза вспоминала папу, свое далекое, такое прекрасное детство, и сердце ее сжималось от счастья. Как это случилось с ней? Откуда пришел этот покой, почему не находился он раньше? Почему не придумался этот выход, когда она мучила бедного, совершенно теперь позабытого Рому? Просто ли она была тогда слишком молода, или для того, чтобы найти и оценить счастье, надо много страдать? Она не могла ответить себе на этот вопрос; больше того, она понимала — он будет стоять перед ней вечно, как и сам образ Ромы, который сейчас вдруг неожиданно и ярко выплыл в ее душе.

Глава 3

Ирина кончала университет. Она специализировалась по Древнему Востоку и в Средней Азии бывала так часто и подолгу, что коричневый загар въелся в нее и не успевал отходить с осени до весны. Она сама давно к этому привыкла и к исходу полевого сезона начинала уже путать, где она дома, а где в гостях. Она привыкла к кочевому образу жизни, к палаткам, рюкзакам, консервам, дыням, привыкла к желтым глинистым раскопам в пустыне, к верблюдам, пасущимся вдали, и долгому, нудному и мечтательному сидению на солнце перед грудой неведомых черепков, пока еще всегда одинаковых, но все равно манящих и вечно обещающих неожиданности, открытия, тайны. До сих пор ей не слишком везло. Руководитель университетской экспедиции, в которой она работала уже третий год, Барашевский, был человек педантичный, археолог классического, строгого направления. Он не любил фантазий и необоснованных предположений и считал, что гораздо важнее точно классифицировать и подробно и тщательно описать находку, чем впадать из-за нее в дилетантские мечты о прошлой жизни. Этим можно заниматься на досуге в зимнее время, да и то если не найдется более полезного занятия. Раскоп он вел последовательно, настырно, не смущаясь тем, что вот уже третий год интересного материала все не было и не было. Наоборот, он считал, что неинтересный, однообразный материал — это как раз и есть самое интересное, а вот всяческие чудеса и находки — чаще всего просто фокусы недобросовестных исследователей. Нечего и объяснять, что Ирина не просто невзлюбила, а прямо-таки возненавидела Барашевского и давно уже вела с ним тайную и упорную войну. Но Барашевскому это было безразлично, эмоций он никаких не проявлял, Ирину он считал отличной студенткой и добросовестным работником, а остальное его не интересовало. Да и сама Ирина чувствовала, что время зря не пропало, у него было чему поучиться.

Вот так и шли годы, пока не встретила она одного человека, который совершенно поразил ее воображение. Он копал рядом с их экспедицией, в нескольких километрах, приезжал только по воскресеньям с группками школьников, которые ничего не знали, ничего не умели и вообще каждый раз менялись. И все-таки он искал и находил совсем иное, чем они, профессионалы, и работа его была полна какой-то неистовой, бешеной энергии. В сущности, он интересовался только искусством и все, что находил, рассматривал единственно с этой точки зрения. Звали его красиво — Глебом Владиславовичем Троицким, но человек он был странный, ни на кого не похожий и с первого взгляда звучности своего имени соответствовал мало, это уж потом Ирина поняла, с кем ее столкнула жизнь. Был он маленький, субтильный, хилый, со слабым петушиным голосом и жутким характером. Требования его к окружающим были непомерны, и ладить с людьми он совершенно не умел. Почему-то был он уверен, что работа превыше всего, и такие понятия, как выходной день или конец работы, были ему просто непонятны и неинтересны. Сам он жил в городе при краеведческом музее, спал на диване в хранилище, ходил всегда в одних и тех же линялых тренировочных штанах, кедах и ковбойке и только в присутственные учреждения надевал сверху пиджак, неожиданно обнаруживавший даже некоторое изящество покроя. Положение его в городе было какое-то неопределенное, неясное: то ли был он внештатным сотрудником музея, то ли находился в затянувшейся командировке. Так или иначе — к нему прислушивались, и директор музея, человек ленивый и в деле своем случайный, его побаивался, при появлении Троицкого он вставал, считая его большим начальством, и в то же время явно радовался, что есть кто-то, на кого можно перевалить изрядную часть своих дел. Троицкий же этого даже и не замечал, в музее чувствовал себя полным хозяином, в той части, конечно, которая его интересовала, бегал по начальству, выбивая себе средства, а по воскресеньям еще и собственноручно копал в облюбованном им районе.

Познакомившись с Троицким, Ирина ожила. Она словно впервые оглянулась вокруг и увидела республику, в которую ездила уже третий год, но которой не сумела по-настоящему заинтересоваться, потому что не вылезала из своего лагеря. А здесь было интересно, даже очень. И начинался интерес опять-таки с Троицкого. Он собрал у себя такую коллекцию народного творчества, какой она не только не видела никогда, но и заподозрить не могла в этой глуши. А между тем она существовала. Было огромное количество материала, который Троицкий собрал методом сплошного подворного обследования, и метод этот дал сногсшибательные результаты. В хранилище громоздились какие-то невиданные ковры, в которых странным образом сочетались шерсть, шелк и хлопок, вышивка, ткачество и ворсовый ковер, но одно не мешало другому, а, наоборот, развивало и дополняло; переходы были тонки, орнаменты не повторялись. Это было чудо.

— Господи, да где же вы все это раздобыли? — изумлялась Ирина.

— Ничего особенного я не раздобывал. Это еще и сейчас делают почти в каждой юрте, — ворчливо говорил Троицкий. — Но скоро перестанут, вот увидите. А мы ничего не делаем. Видим, как гибнет высочайшее народное искусство, и молчим. Вас не пугает, что культура катится вниз? Цивилизация растет, а культура народного творчества не просто падает, а вообще исчезает, сходит на нет. Вы посмотрите, что они делали! А посуду вы видели? А костюм? А головные уборы? И вдруг нахлынула желанная долгожданная цивилизация — и все стало не нужно? Этого ведь не может быть.

— Наверное, может. Сейчас действительно ничего особенного не заметно, город как город, на столицу не очень похож. И люди как люди. Азия.

— Наверно, вы правы. А мы лезем с нашими московскими мерками.

— Глеб Владиславович! Так вы тоже москвич?

— Конечно, москвич. А вы что думали? Что я так здесь и родился, в хранилище под лавкой? У меня и квартира в Москве. На Гоголевском бульваре. Жена. Но я думаю, она меня скоро бросит, дома я не бываю… Все как-то некогда. Вы же видите, что здесь делается… Ждать совершенно нельзя, все гибнет на глазах. И скажите, Ирина Алексеевна, это правда интересно, то, что я собрал? Вот вам лично как кажется? Это важно?

— По-моему, это потрясающе! Да вы же сами видите. Неужели у вас есть какие-нибудь сомнения?

— У меня — есть. Мне кажется, это вообще никому не нужно. Никто не хочет ничем помогать, никому нет до этого дела. Я бегаю как какой-то проситель. Может быть, все это действительно чепуха… и я сумасшедший? Вот вы… пойдете ко мне работать?

— Я же еще учусь.

— А вы кончайте и приезжайте. Сколько вам еще осталось — год? Год я могу еще ждать, я сам на птичьих правах. Так вы же все равно не приедете…

— Честное слово, приехала бы, но ведь я археолог. Я искусством совсем не занималась…

— А чем вы вообще занимались? Археолог! Вы вообще еще никто! Просто не хотите работать, так бы и сказали… Все бегут: реставратор ушел, два художника ушли, никому не нравится жить в пустыне.

— А может быть, вы тоже немного виноваты, характер у вас, знаете ли… Хорошо, что я не из робких, я семейную школу прошла… А то бы я и правда от вас сбежала. Мало кому нравится, когда их так честят.

— А я никому нравиться и не собираюсь. Что я, красна девица? Неужели я действительно такой страшный?