Поэтика древнерусской литературы - Дмитрий Лихачев

 {1} В своей работе «Традиция и импровизация в народном творчестве» (VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук. М., 1964) П. Г. Богатырев рассматривает обрядовую поэзию как одну из наиболее традиционных. На самом деле традиционность определяется связью текста с действительностью в момент исполнения. Она очень сильна в обрядовой поэзии, но только там, где традиционен самый обряд, «действо». Текст импровизируется (разумеется, в рамках традиций), когда действительность, оформляемая обрядом, уклоняется от «нормы».

 Поэтому причитания по умершему, как и любые другие причитания, наиболее импровизационны, теснее всего связаны своим текстом с настоящим, со всеми изменениями действительности.

 Причеть не только ведется в художественном настоящем времени, но и отражает настоящее время действительности. Это настоящее время не условно-художественное, а реальное. Это не иллюзия настоящего времени, а действительность. Она обычно посвящена событиям, происходящим тут же. Это возможно благодаря импровизационности причети. Импровизация в данном случае— мост между искусством и действительностью.

 В исследовательской литературе отмечалось уже, что причеть невозможно точно повторить. Если собиратель просит плакальщицу воспроизвести плач, который она исполняла некоторое время назад, то точного воспроизведения не получается. Изменяется даже жанр плача. Например, повторенный плач похоронный становится плачем поминальным.

 К. В. Чистов пишет по поводу повторенного «плача при проводе солдата», специально исполнявшегося для записи: «Характерно, что в этом тексте даются далеко не только «плачи при проводах», но и «плачи» до прихода солдата на побывку и во время его прихода, рассказ солдата о солдатчине, о его пути домой, о его встрече с родными, и только заключительные строки действительно относятся к проводам солдата с побывки»[1]. «Это — сказ о солдатской жизни, выросший из причитаний в условиях исполнения вне обряда» [2].

 {1} Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. Очерк жизни и творчества. Петрозаводск, 1955. С. 264.

 {2} Там же. С. 265.

 К. В. Чистов пишет об изменении характера причитаний при их повторении для записи: «При внимательном анализе записей причитаний вскрывается их значительное отличие от записей былин, сказок, песен и ряда других жанров народного поэтического творчества. Исполнение сказок, былин и песен для записи при известном опыте собирателя может ничем не отличаться от обычного исполнения в естественных условиях, так как текст былин, сказок, песен относительно устойчив и легко повторим, а само исполнение с большей или меньшей ясностью (в зависимости от жанра) осознается искусством. Поэтому тексты былин, сказок, песен и т. д., которые мы находим в соответствующих сборниках, несомненно являются воспроизведением действительно бытующих или бытовавших текстов в самой буквальном смысле этого слова. Традиция же причитывания, несмотря на то что она непрерывно рождала значительные идеологические и художественные ценности, являласьтрадицией, стоящей на грани быта и искусства и ставившей перед собой не осознанно-эстетические, а бытовые, ритуально-обрядовые цели (оплакать покойника, рекрута, невесту). «Естественное» исполнение причитания возникает по совершенно определенному поводу и имеет специфическую эмоциональную атмосферу, неповторимую не только в условиях записи, но и при следующем причитании

 Поэтому и текст причитаний принципиально неповторим. Даже если иметь в виду только общие формулы, выработанные традицией и ставшие ритуально-обязательными, то и в таком случае следует признать, что при каждом новом исполнении рождаются, по существу — импровизируются, индивидуальные и неповторимые сочетания привычных ритуально-обязательных элементов, новые оттенки и черточки, вызванные конкретными очертаниями легшего в их основу факта. Отсюда прямо следует, что вне проводов рекрута немыслимо исполнение рекрутского причитания, вне похорон — похоронного причитания и т. д.» [1].

 Итак, плач — это произведение о происходящем, его время — настоящее: настоящее художественное и настоящее реальное. Изображается то, что происходит. Вернее, это не изображение происходящего, а эмоциональный отклик на него. Но в плаче есть и рассказ: рассказ о том, как случилось то, что происходит и что произойдет в будущем в результате случившегося. Но это прошлое и это будущее подчинены живому настоящему. Настоящее — следствие прошлого, и будущее — результат настоящего.

 Можно даже сказать, что прошлое и будущее играют в плаче очень большую роль, ибо только сопровождая настоящее, ничего не рассказывая о прошлом и не думая о будущем, можно до крайности обеднить настоящее.

 «Федосова,— пишет К. В. Чистов,— стремится рассказать о событиях, предшествующих смерти и характерных для взаимоотношений основных «действующих лиц"»[2].

 {1} Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова… С; 260—261.

 {2} Там же. С. 268.

 Она повествует о «предыстории» события, которое сейчас на глазах у всех.

 Характерно, что, явившись по приглашению плакать, Федосова расспрашивала и разузнавала о событиях, знакомилась с обстановкой, с участниками. Отсюда отсутствие вымысла, вымышленного. Обобщение в плаче — это обобщение единичного факта, не искаженного в передаче.

 «Нельзя не обратить внимания на то, что Федосова, согласно воспоминаниям В. В. Богданова,— пишет К. В. Чистов,— перед импровизацией расспрашивала обо всех или по крайней мере многих обстоятельствах происшествия, даже о тех, которые ей явно не могли понадобиться для текста. Узнав (с ее точки зрения) все, она отобрала необходимое для художественной лепки образа.

 По-видимому, совершенно так же она поступала и при импровизациях у себя в деревне»[1].

 Отклик на события настоящего выражается в плачах и интонационно. Плачи Федосовой, как отмечает К. В. Чистов2, наполнены восклицательными и вопросительными конструкциями. И здесь дело не только в том, что эти конструкции делают плачи более эмоциональными, а в том, что это наиболее простой способ реагировать на настоящее, о котором плакальщица мало что может рассказать присутствующим родственникам и соседям.

 Приведу примеры из современных плачей не профессиональных плакальщиц, а простых крестьянок. В плаче они часто рассказывают о всей своей жизни, но рассказы эти не эпичны, а лиричны — говорится, по существу, о настоящем: бедствия прошлого иллюстрируют беспросветность настоящего. Это, по существу, описание рока, судьбы, тяготеющей над плачущей и в настоящем:

 Уж я долго жила до поры-времячка, Молоду пору да зелено время, Прокатилася да пора-времячко, Мне не год, не два да, бедна, пять, годов,  Много повылила да горячих слез,  Я состарила да лицо белое.  Я за ту пору да еще времячко Дождала свою да ладу милую, Тогда была да рада-весела, Я то, горе, в уме да думала, Что не бросит меня да чадо милое, В середи веку да молоду пору.  Он ведь бросил меня, бедну злосчастную,  Я жена стала ему немилая, И семья стала да нелюбимая, Я тут реки лила горячи слезы.  Тут прибрала меня гора высокая, Затем кормилица мати родимая.  Уж и одно наше солнце красное, Я опять, горе бедна, кинулась, За друга сына да за отцовского, За удалого да добра молодца.  Мы сошлись, бедны злосчастные, Со другой да ладой милоей, Со другой своей да думой крепкоеи, Хошь не с венчальней, не обручалыюей [3].

 {1}Чистов К. В. Народная поэтесса И, А. Федосова… С. 283.

 {2} Там же. С. 306—307.

 {3} Русская народно-бытовая лирика. Причитания Севера в записях В. Г. Базанова и А. П. Разумовой. М.; Л., 1962. С. 47—48.

 Я не продолжаю цитирования: плач весь посвящен описанию судьбы-доли плачущей.

 Настоящее в причитаниях связано и с думами о будущем:

 Охти мнешенько да мне тошнехонько, Я скоро ли дождуся того времячка, Что дождусь своего дитя сердечного, Догляжусь ли я до чада милого, Скоро ли зайдет ко мне, бедной, злосчастноей, Он взвеселит мое да бело лицо, Он обрадует да ретиво сердце [1].

 Эти думы о будущем приобретают иногда формы вещего сна:

 По сегодняшней да темной ноченьке Мне присиилося, бедной злосчастноей, Я со крутой горы будто спустилася, Я ото сна скоро да пробудилася, Зашло ко мне да красно солнышко, Открываются да широки двери, Во дверях вижу дитю сердечного, Мое приехало да младо дитятко.  Я не помню тут, бедна злосчастная, Как вставала я да со постелюшки, Как бросалася к нему да на белы руки, Целовала его уста сахарные, Я не помню, как была радёхонька, Я не помню, как была веселёхонька, Сегодня светлее был всех да светлый денечек, Жарчёй пекло да красно солнышко 2.

 Выражаются в причитаниях и мечты:

 Как бы были у меня крылышки гусиные, Облетела бы я всю да безродную сторонушку.  Я бы все эти лесушка дремучие, Я бы все эти да горушки высокие, Я бы все эти озерышки круглодонные, Я бы все эти морюшка глубокие, Я бы все эти города да незнакомые, Разыскала бы да детушек сердечныих, Я бы все их братские могилушки, Распустила бы унылый жалкий голосок Я по этым городам да незнакомыим, Я повыспросила бы у милых своих детушек, Как с победным белым светом они расставалися, Свою молодость победну погубили [3].