Новруз - Назир Зафаров

— Тысячу?

— Да, да.

— Кто же это?

— Худайберды, сын Абдусагата.

— Может, я ослышался?

— Нет, не ослышались, сын Абдусагата. Он вернулся из Верного совсем русским. Говорит без запиночки, поспевай только ловить слова.

Кадыркул-ака погладил свою убеленную сединой бороду.

— Кто бы мог подумать! Таким нескладным был отец, в детстве мы все потешались над ним. Спросишь Абдусагата, где рот, а он показывает на уши. Выходит, правильно говорят, если захочет бог наградить человека, то не станет любопытствовать, кто его родители. Дарит и все…

— Так что же, — не угадав ход мыслей хозяина, произнес Нармурад-ака, — звать Худайберды или не звать?

— Мал небось, — рассудил он.

— Не велик, да что рост! Ноги к языку не приставлены.

Видимо, рост мало беспокоил Кадыркула-ака, он думал о возрасте. Не хотелось ему в разговоре с дочерью иметь посредником мальчишку. У самого борода, а собеседник — безус. Может, слова такие придут, что только седому человеку и слышать их.

— Ноги, конечно, к языку не приставлены. К языку голова приставлена, — раздумчиво произнес он и тем раскрыл свои опасения.

— Ну, голова у Худайберды крепкая, тюбетейка с нее не спадет.

— Ладно, зовите своего Худайберды, — согласился хозяин, — пусть поговорит с моей дочкой. Ей, верно, приятно будет слышать русскую речь.

Нармурад-ака мгновенно исчез в калитке и через какую-то минуту вернулся, ведя за руку очень смуглого и очень тонкого подростка. И очень стеснительного. Увидев бородатого хозяина, паренек вспыхнул и опустил застенчиво глаза. На голове его ярко горела цветастая тюбетейка, та самая, про которую Нармурад-ака сказал, что она не спадает. Тюбетейке, верно, трудно было упасть с головы Худайберды: слишком круглой и слишком большой она была. С моей, например, головы, тюбетейка часто падала. Знаток русского языка произнес приветствие по всем правилам и сделал это неторопливо, из чего я заключил, что он мальчик умный и знает цену достоинству. О том же говорила и его осанка. Он стоял прямо, гордо подняв голову. Одежда его была чистой, без единого пятнышка, хотя и с заплатами, но они были сделаны так, что шва не заметишь. Больше всего меня поразили его штаны, они не были протерты на том месте, где всегда протираются у всех мальчишек.

Худайберды, не в пример мне, произвел на всех приятное впечатление. Хозяин обнял его и прижал к сердцу.

— Здравствуй, сынок, рады видеть тебя. Совсем йигит стал. Вот живем в одной махалле, а не замечаем, как растут наши дети. Скоро и борода появится, а? Появится, как ты думаешь?

Знаток русского языка смутился и почему-то провел рукой по своему подбородку. Признаков бороды там не было.

— Появится, — не дождавшись ответа Худайберды, заключил хозяин. — Печалиться о ней не следует, придет день, и всевышний пошлет то, что положено йигнту. Просим на супу! Познакомлю тебя с моей русской дочкой. Поговори, порадуй ее душу.

Хозяин поднялся на террасу, взял там небольшую скамеечку, сбитую из тополевых жердей, и поставил на супу перед гостьей.

— Сделал, чтобы удобно было, — пояснил он Худайберды. — Русским, говорят, трудно сидеть на курпаче. — А дочери своей сказал лишь одно слово. — Пожалиста!

Гостья кивнула и улыбнулась. Скамеечка ей понравилась. Забавная, вообще-то, была скамеечка, ни на что не похожая: ни стул, ни табурет, ни стол, и сбита не слишком умело, но крепка и удобна. Гостья опустилась на нее и прикрыла всю своей широкой, как шатер, юбкой. Сказала:

— Рахмат.

Кадыркул-ака засиял.

— Скажи моей дочке, что для нее сделал я эту скамейку, — торопливо приказал он Худайберды.

Худайберды кивнул и перевел слова хозяина. Слов-то было совсем немного, а говорил Худайберды долго. Очень долго. И отвечала гостья тоже долго. И все время улыбалась и смотрела на Кадыркула-ака, на своего названого отца.

Лопотал Худайберды здорово. Без запиночки. Я только рот раскрывал, пораженный, как он это ловко вынимает из своего невидимого бельбага слова. И сколько их там у него? Когда он вдруг по какой-то неизвестной мне причине останавливался, мне казалось, что вот наконец слова кончились и Худайберды не сможет больше ничего сказать. Иссяк запас. Хотя Нармурад-ака и заверил всех, будто у Худайберды целая тысяча слов, но ведь и тысяча это всего десять сотен и последняя сотня израсходована. Мы не считали их, этих слов, слишком быстро они слетели с губ Худайберды, однако даже полный мешок изюму, если вытаскивать по одной ягодке и класть себе в рот, рано ли, поздно ли опустеет. Бельбаг Худайберды не пустел, тысяча не кончалась.

Нармурад-ака был доволен, кивком головы он встречал и провожал каждую фразу и поглядывал многозначительно на нас: смотрите, мол, какого знатока я вам привел. Как без него обошлись бы в таком трудном деле, тут и сам бог не поможет.

Кадыркул-ака, наоборот, был недоволен, даже встревожен. Он никак не мог взять в толк, почему так долго переводит Худайберды его простое слово о скамейке и почему так много слов произносится в ответ. Воспользовавшись паузой, он спросил Худайберды:

— Неужели на одно узбекское слово приходится десять русских? Так мы станем богатыми людьми.

— Нет, нет, — мягко пояснил Худайберды. — Дочь ваша уже поблагодарила своего отца по-узбекски, произнеся «рахмат!».

— Так о чем же тогда вы столько говорили?

Худайберды смущенно опустил глаза.

— О любви…

Кадыркул-ака остолбенел. Всего, всего ожидал он, но не этого. На лице его изобразилось сначала удивление, а потом негодование.

— О чем?!

— О любви, — повторил тихо Худайберды и вспыхнул стыдливо. Ему самому слово это нелегко было произнести. Однако ничего зазорного оно в себе не таило. Худайберды объяснил:

— Дочь ваша чтит своего названого отца, и сердце ее полно гордости за него. Такого честного, трудолюбивого и доброго человека должно уважать и любить.

Теперь пришел черед Кадыркула-ака смутиться и потупить глаза. Он не ожидал такого признания в верности от названой дочери. Все-таки она была иной веры. Не мусульманка.

Худайберды угадал мысли хозяина и сказал:

— Вера не должна людям мешать быть братьями. Тот, родной ее отец, беспокоился, не побоитесь ли вы, Кадыркул-ака, различия языка и бога, и не закроете ли перед названой дочерью своего сердца. Но вы не закрыли. Это поняла ваша дочь сегодня…

— Да, да… — прошептал Кадыркул-ака. Он был тронут. Повлажневшие глаза его смотрели на улыбающуюся и тоже взволнованную дочь. Он был благодарен.

— Когда вы помогали ее родному отцу обносить изгородью лесничество, — продолжал Худайберды, — и отец предупредил вас, что работу придется приостановить, так как начальник отказался платить, вы, Кадыркул-ака, не прекратили работу, вы сказали: «Что начато, должно быть кончено. Нет денег, но есть доброе слово, и с ним тоже можно жить, запивая чаем и заедая лепешкой». И закончили дело. Отец ее назвал вас тогда братом. «Смотри, дочка, — сказал он, — этот человек, желая доставить людям радость, готов взвалить на свои плечи гору».

Не одного Кадыркула-ака взволновали слова русской гостьи. Мне тоже стало радостно. Оказывается, этот Кадыркул-ака необыкновенный человек. Добрый человек. Никогда мне не приходилось делать открытия, и вот, кажется, я сделал первое. И помогла в этом русская женщина, дочь Кадыркула-ака. Как, должно быть, хорошо иметь такого отца. Она счастлива…

Хозяйка дома, та самая костистая, высокая старуха, вынесла на подносе горячие катырмы и положила перед гостьей и переводчиком. Кадыркул-ака срезал кисть винограда, свисавшую с густой лозы прямо на супу, и опустил рядом с лепешками.

— Угощайтесь, дорогие!

Катырма была тут же разломана на куски и разложена между гостями. Не обошли и меня. Кадыркул-ака признал все же паренька с разбитым пальцем своим гостем, что было весьма кстати, так как желудок мой, несмотря на отчаянные попытки с моей стороны усовестить его, громко требовал наполнения.

Хорошо было бы сразу отправить выделенный мне кусок катырмы в рот, а заодно и кисть винограда, но церемония принятия пищи исключала подобную торопливость. Надо было спокойно откусывать или отламывать маленькие кусочки хлеба, класть их на язык, затем отщипывать от кисти виноградинки, по одной и отправлять следом. И опять-таки не спеша. Всем хотелось есть, я думаю, ужасно хотелось, однако никто и вида не подал, что голоден. Наверное, это хорошо.

Самым равнодушным оказался Худайберды. Он отщипнул всего лишь одну виноградинку. Пальцы у него при этом дрожали, не знаю, от голода или напряжения. Выдержка мальчишки поразила, даже напугала меня. Ведь он был ровесник мне, ну, может быть, на год старше, а вел себя, как взрослый. Не только умом, но и характером Худайберды отличался от нас, мальчишек ма-халли Уратепе. Так вот, отправив в рот всего лишь одну виноградинку, он счел возможным продолжить рассказ.