Срывайте маски!: Идентичность и самозванство в России - Шейла Фицпатрик

Опала Остапа Бендера, несомненно, отражала более общие социально-политические тенденции, в том числе повышенную чувствительность в вопросе о советском (русском) достоинстве, а также, возможно, растущий антисемитизм[261], однако ближайшие ее истоки, по-видимому, кроются в ситуации, сложившейся в литературе. Она последовала за скандалом вокруг рассказа М. М. Зощенко «Приключения обезьяны», осужденного за непочтительное отношение к советскому народу и советскому образу жизни. ЦК объявил в 1946 г., что Зощенко «клеветнически представляет советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами»[262]. Два года спустя он обнаружил те же недостатки в романах Ильфа и Петрова: «Остап Бендер… по-своему смел, изворотлив, остроумен, находчив; в то же время все люди, встречающиеся на его пути… показаны как примитивные и смешные обыватели»{664}.

Афера Вайсмана

Дело Вениамина Боруховича Вайсмана воплотило многие характерные черты послевоенного мошенничества и, кроме того, дважды попадало на глаза Сталину в еженедельных докладах МВД в июне 1947 г.{665} Вайсман, родившийся в 1914 г., был обычным вором, но после ампутации обеих ног и руки (отмороженных при неудачном побеге из лагеря) не смог дальше заниматься привычным ремеслом и переквалифицировался в мошенника. За 20 тысяч рублей он приобрел удостоверение дважды Героя Советского Союза и украсил свой китель семью орденами и тремя медалями. Тем самым Вайсман пополнил ряды многочисленных аферистов, присваивавших себе статус фронтовиков. Но он также воспользовался традицией ходатайств (правда, не совсем так, как в деле, о котором говорилось выше) и фактом наличия во всех бюрократических ведомствах значительных резервов «живых» денег и товаров, что составляло одну из структурных основ блата и «второй» (неофициальной) экономики.

Вайсман приходил в министерства и другие центральные органы, представляясь раненым героем войны, который раньше работал в подведомственных им учреждениях, и просил выдать ему денежное пособие, отпустить те или иные товары или оказать другого рода помощь. Перед каждым визитом проводилась тщательная разведка: как объяснял Вайсман сотрудникам органов внутренних дел после ареста, его modus operandi заключался в том, чтобы добыть список директоров предприятий, подчиняющихся данному министерству, выбрать несколько подходящих имен, а затем собрать справки и документы, удостоверяющие его работу в данной отрасли промышленности до войны (зачастую справки писались должностными лицами под диктовку самого Вайсмана). Эти документы вкупе со знанием предприятий и фамилий их директоров придавали достоверность его словам, когда он посещал головное министерство.

Успеха Вайсман добился необычайного. Ему почти всегда удавалось попадать на прием к министрам или заместителям министров (дело само по себе нелегкое) и выманивать у них десятки тысяч рублей или товары равноценной стоимости. В общей сложности на удочку Вайсмана попались двадцать семь министерств, в числе его жертв оказалось множество советских руководителей высокого ранга, например министр металлургической промышленности И. Т. Тевосян, министр транспортного машиностроения В. А. Малышев и министр финансов А. Г. Зверев[263]. Иногда руководители, к которым приходил Вайсман, давали ему наличные деньги (до 3 000 рублей единовременно), но часто он также получал пособия «натурой»: скажем, в Министерстве лесной промышленности, где он представился шофером лесного кооператива, — 2 500 рублей плюс «отрез бостона, два пальто под каракуль, два дамских жакета и другие промтовары». Секретарь МК ВКП(б) Г. М. Попов распорядился выдать Вайсману два отреза бостона, один синий американский костюм, три пары обуви, 20 метров ткани и 300 рублей. Министр торговли А. В. Любимов обещал ему мануфактурные товары на 4 000 рублей — но из магазина, где эта мануфактура отпускалась, Вайсман ухитрился уйти с товарами на сумму, почти вдвое большую.

Чтобы обеспечить себе некоторые особые товары и услуги, Вайсман уговорил ряд высокопоставленных лиц воспользоваться их собственными «блатными» связями. Например, секретарь ЦК Н. С. Патоличев, ни больше ни меньше, поручил начальнику отдела руководящих кадров помочь Вайсману получить квартиру в Киеве; другой сотрудник аппарата ЦК достал ему билет на самолет. В Киеве Вайсман добился, чтобы местные власти предоставили ему бесплатно мебель для квартиры, а также выдали 2 500 рублей и «из числа американских подарков 28 комплектов»[264]. Члены Академии наук оказались не менее великодушны: после того как Вайсман навестил академиков Вавилова и Бардина, они взяли его под свое крыло и написали директору Протезного института профессору Чаклину письмо с просьбой принять Вайсмана в число пациентов и обеспечить высококачественными протезами.

В тоне, каким рассказывается история Вайсмана в докладе Сталину, не слышится чересчур сурового осуждения (Вайсман представлен не как «враг» — всего лишь как уголовный преступник, к тому же талантливый); по сути, в рассказе сквозит некое восхищение ловкостью мошенника, характерное для довоенных газетных репортажей на подобную тему, так же как и для романов Ильфа и Петрова. Этот доклад (точнее, два следующих друг за другом доклада) по стилю напоминает большой анекдот в одесском духе. Несомненно, он отражает манеру речи самого Вайсмана и его гордость своими достижениями, поскольку явно основан на материалах его допросов после ареста. Вайсман, изгой общества, преодолевая встающие на его пути трудности, проявляет чудеса находчивости, а его жертвы — могущественные коммунистические чиновники, которые распоряжаются огромными средствами и время от времени испытывают склонность (воспитанную в них системой ходатайства) совершать отдельные акты личной благотворительности, — выглядят недалекими и мягкотелыми. Стивен Ловелл писал о русском плутовском романе, что его герой «свободен от социальных и этнических обязательств и ограничений своих жертв; он чужой для групп, с которыми входит в контакт. Порой он может на самом деле казаться гораздо симпатичнее, чем представители этих групп…»{666}

Если сравнивать «подвиги» Вайсмана с похождениями довоенных мошенников, больше всего поражает то, на каком высоком уровне государственной и политической элиты проворачивал свои аферы Вайсман. Мне не встречалось ни одного довоенного дела о мошенническом обмане министров и секретарей ЦК, хотя, учитывая фрагментарный характер доступных нам источников довоенного периода, это еще не значит, что таких дел вовсе не было. С должной поправкой на неполноту данных мы все-таки можем предположить, что между серединой 1930-х гг. (к этому времени относится большинство имеющихся у меня сведений) и серединой 1940-х гг. произошли какие-то изменения (то ли свободных фондов у ведомств стало больше, то ли коррупция среди высокопоставленных управленцев возросла), сделавшие представителей высшего эшелона советского руководства более уязвимой мишенью для аферистов. Мы очень мало знаем о нравах советского государственного аппарата первых послевоенных лет, однако, судя хотя бы по огромным суммам, которые сумел выдоить из него Вайсман, там явно было не все в порядке с финансовой отчетностью и процветала практика личных связей. При дальнейшем изучении афера Вайсмана может оказаться одним из первых тревожных сигналов о коррумпированности политической и государственной верхушки, которая стала очевидной в брежневскую эпоху

Послевоенный антисемитизм

Тот факт, что Вайсман еврей, четко обозначен в первом предложении первой докладной записки о нем, представленной Сталину[265], но далее об этом больше не упоминается. Поскольку два пространных доклада на самый верх о деяниях одного-единственного мошенника — отнюдь не типичное явление, можно было бы подумать, будто национальность Вайсмана все-таки имела какое-то значение. Однако, по правде говоря, размах его преступлений, показанные ими слабые места советской системы и видное положение вайсмановских жертв (почти всех Сталин знал лично) служили достаточным оправданием для столь необычного внимания.

Тем не менее как раз в тот период поднял голову и народный, и фактически официальный антисемитизм. Народный антисемитизм, по-видимому был усугублен (а до некоторой степени и порожден) войной, эвакуацией и оккупацией, правда, не до конца понятным образом. В Средней Азии враждебно встречали эвакуированных евреев, в частности, потому что они (как докладывал НКВД в 1942 г.) старались получить там работу «в системе торговли, снабжения и заготовок»{667}.

На западных территориях, по мнению многих, немцы-оккупанты способствовали антисемитизму своим примером (хотя иногда бывало и обратное)[266]. Но главным питомником антисемитизма во время войны представляется советская армия, откуда демобилизованные солдаты потом разносили его по всему Советскому Союзу Антисемитизм военного времени в особенности сосредоточивался на тезисе о нежелании евреев служить в армии (давно укоренившийся элемент стереотипного представления о евреях в России, о котором нам напоминает и выражение «сын турецко-подданного» у Ильфа и Петрова) и являлся частью более широкого дискурса о привилегированном положении евреев и отсутствии у них патриотизма{668}. На фронте евреев не было, писал анонимный автор в «Правду» в 1953 г.; евреи первыми покинули Москву, когда немцы подошли к ней в 1941 г. (имеется в виду — из трусости), и первыми вернулись, когда победа советских войск уже не оставляла сомнений (здесь подразумевается стремление воспользоваться моментом, в том числе чтобы занять квартиры, разведать, где хранятся товарные запасы, устроиться на хорошие места и т. д.){669}. «Я всю войну был в окопах, — сказал один куйбышевский рабочий, — видел много национальностей с собой рядом, но евреев не видел. Они не защищали наше отечество, они бегли на Восток, а мы, русские, шли на Запад»{670}.