Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

— Ну, потому что мы могли бы видеться в кондитерской, ходить на прогулки… Это только когда-то молодые люди должны были обязательно сидеть в родительском салоне, просматривать альбомы, играть на фортепьяно и говорить о разных банальных вещах под неусыпным оком матери или тетушки.

— И что ты видишь в этом плохого?

— Лицемерие. Потому что если нравились друг другу, то хотели целоваться, а тем временем… Что вы так смотрите на меня?! Разве это неестественно?.. Конечно, хотели целоваться, а делали вид бестелесных существ, ангельских, почти духов, купающихся в поэзии. И хорошо еще, если любили. Чаще всего он просто подсчитывал ее приданое, а она его долги или дни до свадьбы, когда наконец выйдет из-под опеки родителей и сможет заводить романы. Лицемерие, да и только. И это называлось: молодой человек «бывает» в доме девушки. Сейчас нет такого притворства, нет сакраментального фортепьяно, на котором бренчат «Молитву девицы», нет и взаимного обмана. Если молодые люди нравятся друг другу, то встречаются на танцах, в кондитерской, в театре, флиртуют и целуются: если хотят пожениться, то делают это без ангельских и сельских прелюдий. А если просто нравится чье-нибудь общество, как, например, мне общество пана Таньского, его приглашают домой. И я хочу, чтобы мама меня поняла и не считала его каким-то претендентом на мою руку. Я родилась во времена, когда такие игры вычеркнули из жизни и когда наконец стала господствовать простота и открытый подход к этим вопросам.

— Не думаю, дорогая девочка, — медленно ответила пани Костанецкая, — чтобы простота и открытый подход были чем-то достойным внимания.

— Прекрасным вещам учит меня мама. Поэтому я должна быть лицемеркой?

— Простота в этих формах, в каких наблюдают ее сейчас, является скорее невежеством, — продолжала пани Костанецкая, — а открытость — грубостью и отсутствием воспитания.

— Значит, я должна притворяться, что верю в аистов, краснеть при слове «кровать» и с парнями разговаривать о цветочках и птичках?

Пани Костанецкая отложила тетрадь со счетами и посмотрела Бубе в глаза:

— Я отвечу тебе вопросом: руководствуясь такими взглядами, когда почувствуешь естественную потребность, а тебя спросят в салоне, куда ты идешь, объявишь?…

— Я скажу, что иду помыть руки. Это и так все понимают.

— Так зачем же эта игра? Все понимают и все лгут? Дорогая девочка, подумай, что и те другие вопросы раньше люди также хорошо понимали. И то, что ты называешь притворством, игрой, лицемерием, было определенным уровнем приятельской культуры и культуры вообще. Называть вещи своими именами не является простотой. Существуют некрасивые, несимпатичные или вульгарные вещи, и мы вовсе о них не забываем потому, что не говорим о них…

— Зато делаем.

— Это правда. Мы, например, пачкаем белье, но нам не нужно показывать это всем; мы даже сами не хотим присматриваться к нему.

— Я согласна, однако не могу согласиться с тем, что к разновидности, скажем, грязного белья относят такие прекрасные вещи, как любовь. Что может быть более прекрасного, чем, например, любовь… лошадей?!

— Перестань, дорогая девочка, — решительно оборвала ее пани Костанецкая. — Ты говоришь глупости.

— Но это же не аргумент, мама!

— Ты еще молода и неопытна, а говоришь мне ужасные вещи. Переоденься, потому что через четверть часа подадут ужин.

Она повернулась к своим счетам. Баба пожала плечами.

— Притворство! — подумала она и пошла к себе.

Вечером она читала книгу Линдсея «Бунт молодежи» и еще больше утвердилась в своих убеждениях. Книга была написана простым языком, жизненно, а кроме того, была очень умной.

«Нужно действительно быть слепцом, чтобы не видеть очевидной правды, и непорядочным человеком, чтобы придерживаться старых взглядов, которые приводят к таким несчастьям», — думала она, засыпая.

Книги Линдсея «Бунт молодежи» и «Приятельский брак» заняли у Бубы несколько вечеров. Она проглатывала главы с упоением. Это уже была не философия, это была жизнь, перед которой должны были отступить все абстрактные и нереальные моральные принципы. Чего же стоили, может, и правильные, доводы отца или пана Таньского, если жизнь преподносит ей голые, подтвержденные не лишь бы кем, а судьей, факты! Прежние обычаи пережили себя и уже не находят применения, не могут найти. Поменялся темп жизни, условия быта, изменилось положение женщины в обществе. И консерватизм, который не желает видеть этих перемен, совершает просто преступление, не позволяя молодежи жить в новых условиях. Что из того, что им будут запрещать, что их будут преследовать, если любящая пара, он и она, пара с рано пробудившимися половыми инстинктами, все равно найдет возможность встречаться вне диапазона шпионящих глаз. Линдсей приводит много примеров. У молодых людей есть свои машины, и кто им запретит выезжать в безлюдные места?! Или просто однокомнатные квартиры, а кроме того, существуют гостиницы. А вынуждение прятаться с этим, в чем нет никакой ни вины, ни зла, приводит к неприятным последствиям: венерическим заболеваниям, опасным для здоровья абортам и т. п. Через сотню лет, когда все пойдет по теории Линдсея и отомрут старые закостенелые реакционеры, институт предлагаемых судьей браков найдет широкое применение. Не каждый сегодня может жениться, а тем более иметь детей. А в сущности, почему он должен отказываться от любви? Ради чьих-то капризов или предубеждений?

Такой, например, как Таньский, мог бы жениться. У него большая зарплата и, кроме того, дом. Но он пренебрегает вопросами о половых отношениях. «Хорошо, — подумала она, — а зачем в таком случае сопровождает меня? Если бы я была старая и некрасивая, он бы и пальцем не пошевелил для меня, не договаривался бы о визите и было бы ему безразлично, читаю я Фрейда или нет».

Просто лицемерие. Просто все делают вид, что об этих вопросах не стоит вспоминать или что они вовсе достойны пренебрежения. А сами ни о чем другом и не думают.

В субботу Буба отнесла пани Щедронь книги. Само собой разумеется, она даже словом не обмолвилась о своих подозрениях относительно Дзевановского, хотя сгорала от любопытства, как все это складывается на самом деле, а от столь прогрессивной особы, как пани Ванда, она могла ждать свободной трактовки любой самой щекотливой темы.