Жизнь русского обывателя. Часть 1. Изба и хоромы - Леонид Васильевич Беловинский

регламентировались; более жесткая регламентация произошла с конца 30-х гг. XIX в., после проведенной графом Киселевым реформы государственной деревни. Однако в этот период и у казенных, и у удельных крестьян их общинная жизнь находилась под спудом многочисленных государственных и удельных чиновников. По существу, новая жизнь общины наступила с 1861 г.

Бывшие крестьяне одного помещика, если таковых в большом селе было два-три, или одной деревни составляли сельский мир, на сходах домохозяев избиравший старосту, а при необходимости и других должностных лиц, например, полевого сторожа. И все внутрихозяйственные и бытовые вопросы решались этим сходом под председательством старосты. Конечно, решали демократически, большинством голосов, но верховодили на сходах несколько богатеев, от которых в большей или меньшей степени зависели очень многие. На взгляд постороннего человека на этих сходах царила совершенная бестолочь: шум, гам, ругань, чуть ли не драки. Но постепенно все успокаивалось, и выяснялось, что каким-то чудесным образом деньги поделены до последней полушки, земля поделена до последнего лоскута, сено – до последнего клочка. Община была связана круговой порукой в исполнении государственных повинностей: хотя подати были разверстаны по дворам, вносилась вся сумма общиной. В том числе и за неплательщика, который, однако, от этого не выигрывал. Обладая дисциплинарной властью над своими членами, мир мог «прижать» недоимщика: отдать в работы, забирая его заработок на восполнение недоимки, продать с торгов часть имущества, а на худой конец – через волостной суд заключить на несколько дней в «холодную» или посечь.

Но главное – община была юридическим владельцем крестьянских надельных земель: домохозяева, по числу мужских душ, получали землю только в пользование, вплоть до того, что у мира было право переделов земли по мере увеличения населения. Это землепользование было уравнительным и увязывалось с качеством и местоположением земли. Пашня могла быть под лесом, с южной стороны опушки, где посевы вымерзали бы в тени, и с противоположной стороны, где они грелись на солнце, вдоль дорог, где они вытаптывались бы, вблизи от деревни и вдалеке (т.н. запольные поля), на южном склоне и на северном и пр.; это мог быть и суглинок, и супесь, и клочок чернозема, и т. д. И в каждом таком качественном участке домохозяин получал полоску земли – чтобы по справедливости. Итогом была многополосица: хозяйство велось на множестве участков. А поскольку наделы были невелики, результатом многополосицы была узкополосица: иной раз полосы достигали двух саженей в ширину: поперек только поставить лошадь с сохой, а уж пахать невозможно; а поскольку при «двоении» пашни пахать требовалось и вдоль, и поперек, боронить кругами, постольку снижалось качество агротехники: на высоких гребнях хлеб высыхал, в глубоких бороздах вымокал. Кроме того, результатом многополосицы была чересполосица: узкие полосы через совсем уже узенькие, почти незаметные межи соседствовали с полосами, принадлежавшими другим хозяевам. А это влекло за собой принудительный севооборот: пахать, сеять, убирать требовалось одновременно с соседями, иначе были бы потравы посевов. При таких условиях никакие улучшения, например, изменение севооборота, были невозможны. При уравнительных переделах земли крестьянин не был заинтересован в поддержании урожайности своей земли, которая завтра могла оказаться в чужих руках; а в таком случае зачем работать, бить лошадь, вывозя навоз на поля? Зато все было по справедливости. А кроме того, плохие хозяева, не способные жить своим умом, угадать время для работ, могли ориентироваться на весь мир. «Мир – большой человек», – говорили крестьяне.

Внутри общины лада не было. Но зато против чужаков она выступала сплоченно, нужно ли было пропить мирской лужок, слупить ведерочко-другое водки с просителя из посторонних, или устоять против нажима начальства. «Как мир, так и я. Мир – большой человек!» По отдельности с каждым можно было договориться, приведя резоны, но на миру все становились неуступчивыми, и прежние договоренности не действовали. Как и артель, община способна была ободрать чужака как липку. П. М. Мельников-Печерский красочно описал и артельные, и мирские порядки в прекрасных романах «В лесах» и «На горах».

Выход из общины с землей был затруднен: она не склонна была разбазаривать ограниченный земельный фонд. И первым требованием было – внесение всех податей и повинностей и полностью, досрочно, – выкупных платежей. А с 80-х гг. требовалось еще и согласие двух третей схода и земского начальника. Столыпинская аграрная реформа 1907–1910 гг. отчасти смягчила это действие: достаточно было простого пожелания крестьянина. Земля при этом закреплялась в собственности, с правом ее отчуждения любыми способами. При этом земля могла оставаться по-прежнему в чересполосном пользовании (этим обычно пользовались бедняки, чтобы продать свои полосы более богатым соседям), либо вся полевая земля объединялась в один участок-отруб, а крестьянин оставался жить в деревне, пользуясь прочими сельскими угодьями (покос, выгон и пр.), или же крестьянин, объединив все причитающееся ему, выселялся на этот участок-хутор где-нибудь на краю общинных угодий. Но воспользоваться этим могли достаточно богатые крестьяне, имевшие и покупную землю, приуроченную к хутору, и некоторые деньги: ведь требовалось рыть колодец, прокладывать дорогу и пр.

Несколько общин объединялись в крестьянскую волость, где также действовал волостной сход представителей сельских обществ под председательством выборного волостного головы. Сход выбирал и других должностных лиц (сборщика податей и пр.), нанимал писаря, учителя, избирал волостной суд из своей среды. Именно волостной суд и мог приговорить крестьянина к аресту до пяти суток или телесным наказаниям до 20 ударов розгами.

Но при этом сама сельская поземельная община и крестьянская волость были ограничены в правах: сначала мировые посредники из дворян, затем непременные члены уездных по крестьянским делам присутствий, из дворян же, а потом земские начальники, выбиравшиеся помещиками из своей среды, полностью контролировали их, вплоть до приостановки решений сельских и волостных сходов и волостных судов и до смещения с должности сельских выборных должностных лиц. Для земских начальников, введение которых было фактическим восстановлением вотчинной власти помещика, ситуация была особенно удобна: вызвал неудовольствие сельский староста или волостной старшина – снимай с него должностной знак (медаль), пори или заключай в арестное помещение, а потом снова вешай ему медаль. В следующий раз умнее будет.

Вот в этом-то, в несвободе, все крестьянство было единым. Не правда ли, сомнительное единство?

Еще в 1801 г. государственные и удельные крестьяне получили право вступления в сделки и приобретения недвижимой собственности, земли, а в 1846 г. такое право получили и крепостные крестьяне. Читатель может подумать, что нищее крестьянство не способно было на такие покупки. В доказательство противного воспользуемся работой самого В. И. Ленина «Аграрный вопрос в России к концу XIX века», написанной им для Энциклопедического словаря бр. Гранат. В ней приведены следующие данные:

Принадлежало частновладельческих земель

Затем началась Столыпинская аграрная реформа, суть которой заключалась в создании мощного слоя крестьян-собственников. В ходе ее к 1 января 1916 г. 2008,4 тыс. домохозяев