Заклинатель - Николас Эванс

12

Хэнк и Дарлин обычно устраивали праздник с танцами на Четвертое июля. Но в этом году Хэнку в конце июня предстояла операция на варикозных венах; хромать, когда другие пляшут, ему не улыбалось, и потому праздник решили перенести на месяц вперед и приурочить ко Дню Поминовения.

Кое-какой риск здесь, конечно, был. Несколько лет назад как раз в эти дни выпало не меньше двух футов снегу. Да и кое-кто из приглашенных считал, что день, отведенный для поминовения павших за родину, не очень-то подходит для веселья, песен и танцев. Хэнк на это отвечал: когда люди женаты так давно, как они с Дарлин, можно поскучать и в День независимости. Ну а что касается Дня Поминовения… Хэнк твердил, что те из его друзей, кто погиб во Вьетнаме, любили повеселиться, так какого черта корчить из себя святош.

Но как назло в назначенный день полил дождь.

Ливень смыл все брезентовые навесы и с шипением залил гамбургеры, ребрышки и бифштексы, жарившиеся на свежем воздухе; в довершение всех бед случилось короткое замыкание, и все цветные гирлянды, украшавшие двор, тут же погасли. Однако никто особенно не переживал. Все перебрались в большую конюшню. Хэнку подарили футболку, на которой большими черными буквами было написано: Я ЖЕ ВАМ ГОВОРИЛ! – и он ее тут же радостно напялил на себя.

Том приехал позже всех: ветеринар уехал из «Двойняшек» только после шести, сделав молодой кобыле еще один укол, – по его мнению, последний.

Когда остальные обитатели ранчо уже отбывали к Хэнку, у Тома и ветеринара было еще полно дел. Через открытую дверь конюшни он видел, как дети забираются в «Лариат», где уже сидели Энни и Грейс. Энни приветливо махнула ему рукой, спрашивая, едет ли он с ними. Чуть позже, ответил Том, с удовольствием отметив, что на Энни – то самое платье, в котором она была на обеде.

О том, что произошло тем вечером, ни Энни, ни Грейс не проронили ни слова. В воскресенье Том, поднявшийся до рассвета, увидел, что шторы в комнате Энни не задернуты и свет продолжает гореть. Ему страшно хотелось убедиться, что в речном домике все в порядке, но он боялся показаться назойливым. Когда он, осмотрев лошадей, пришел завтракать, Дайана сказала, что звонила Энни и попросила разрешения поехать вместе с ними в церковь. – Наверное, хочет тиснуть статейку о нашем приходе в свой журнал, – предположила Дайана.

– Ты несправедлива, – заметил Том, – и вообще тебе пора от нее отцепиться.

Дайана надулась и до вечера с ним не разговаривала.

В церковь отправились на двух машинах. Том сразу понял, что между Энни и Грейс что-то произошло. Настало явное перемирие. Теперь, когда Энни говорила, Грейс смотрела ей прямо в глаза, а выйдя из машины, мать и дочь направились к церкви рука об руку.

Им не удалось устроиться всем рядом, и Энни и Грейс сели впереди – прямо на них из окна падал столб света с пляшущими пылинками. Прихожане – и женщины, и мужчины – с интересом разглядывали новеньких. Том и сам постоянно поглядывал на затылок Энни.

Когда вернулись на ранчо, Грейс снова села на Гонзо – только теперь она гарцевала на большом манеже, не таясь от посторонних глаз. Она пустила коня шагом, а потом, по совету Тома, перешла на рысь. Сначала девочка держалась напряженно, но потом вошла во вкус и расслабилась, и тогда Тому стало видно, какая она способная наездница. Он подсказал ей, как лучше держать ногу, и, убедившись, что все идет нормально, велел перейти на галоп.

– На галоп?

– А что тут такого?

Грейс послушалась, и опять все вышло очень хорошо; бедра девочки не были напряжены – она двигалась в одном ритме с конем, и лицо ее светилось улыбкой.

– Может, ей стоит надеть шлем? – тихо спросила Энни.

– Нет, не надо, – ответил Том, – она ведь не собирается падать. – Том понимал, что предложение Энни весьма разумно. Но она тут же замолчала, целиком ему доверившись.

Грейс постепенно снизила скорость и мягко остановила Гонзо – все радостно ей зааплодировали. Малыш Гонзо держался очень гордо, словно выиграл главные скачки в Кентукки. А Грейс сияла и светилась как солнышко. Это было так здорово…

Когда ветеринар наконец уехал, Том принял душ, надел чистую рубашку и поехал на ранчо Хэнка. Дождь лил как из ведра, «дворники» не справлялись с нагрузкой, и Тому приходилось чуть ли не вминаться лицом в ветровое стекло, чтобы разглядеть дорогу и не угодить в яму с водой. У дома Хэнка было уже полно автомобилей, и Тому пришлось оставить свою машину прямо на дороге. Не догадайся он захватить с собой плащ – вымок бы до нитки.

При входе в длинную конюшню его встретил сам хозяин уже с пивом в руках. Увидев надпись на футболке Хэнка, Том рассмеялся. Снимая плащ, искал глазами Энни. Просторная конюшня была все же тесновата для всех набившихся сюда. Звучала музыка, почти неслышная из-за смеха и гомона. Гости еще ели. Порывы ветра приносили со двора через открытые двери дым от загасшего костра. Ели стоя: принесенные с улицы столы были еще мокрыми.

Болтая с Хэнком и другими мужчинами, Том продолжал шарить глазами по сторонам. Пустое стойло в дальнем конце конюшни отвели под бар, там Том увидел Фрэнка, помогающего у стойки. Старшие дети, в том числе Грейс и Джо, столпились у музыкального центра, обсуждая, решатся ли взрослые выставить себя дураками и танцевать под музыку «Иглз» и «Флитвуд Мэк». Рядом стояла Дайана и отчитывала близнецов: если они будут разбрасывать еду, то немедленно отправятся домой. Том машинально отвечал на несущиеся со всех сторон приветствия, но, по правде говоря, ему был нужен тут лишь один человек… наконец Том увидел ее.

Энни стояла в стороне, держа в руке пустой бокал, и разговаривала со Смоки, только что приехавшим из Нью-Мексико – из последней клиники Тома. Говорил в основном Смоки. Время от времени Энни обводила взглядом помещение, и Том подумал: а что, если она ждет кого-нибудь? А что, если его? Не будь дураком, тут же одернул он себя и пошел взять чего-нибудь пожевать…

…Смоки сразу же понял, кто такая Энни.

– Это вы звонили нам в клинику Марин-Каунти, точно? – спросил он.

Энни улыбнулась.

– Да, я.

– Как же! Помню, он вернулся из Нью-Йорка и сказал, что ничегошеньки с конем сделать нельзя. И вот вы здесь.

– Он передумал.

– Значит, есть шанс. Том никогда не будет делать того, в чем не уверен.

Энни расспрашивала Смоки об их с Томом работе, о клиниках. Было очевидно, что Смоки боготворит своего шефа. Сейчас многие пытаются делать то же, что и Том, но они и в подметки не годятся его шефу. А у Тома божий дар: он спасает лошадей, на которых все давно поставили крест.

– Он кладет на них руки – и все их болезни словно улетучиваются куда-то.