Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

— По-моему, это должен сделать Гюи, — сказал Меркадье.

— Посмотрим, — увильнул от своего мнения Ричард.

Через несколько дней войска Ричарда выступили из Аскалона и двинулись на север вдоль берега Средиземного моря. Когда они проходили мимо Яффы, Беренгария встречала там мужа с радостной улыбкой, так, будто не было этой страшной ссоры. Но Ричард спешил в Иерусалим-сюр-мер, не только чтобы отогнать от него Конрада, но и мечтая встретиться там с Гюи де Лузиньяном и Гуго де Бургонем для решительного разговора с обоими оскорбителями Беренгарии. В том, что Гюи скоро перестанет считаться королем Иерусалима, Ричард почти не сомневался. Но отдаст ли он корону маркграфу Конраду или Ричард сам возьмет на себя дерзость добиваться титула иерусалимского монарха, этого он еще не знал.

В начале Масленицы войска Ричарда подошли к Сен-Жан-д’Акру и вступили в соприкосновение с войсками Конрада, стоящими под стенами крепости. Давно не был здесь король Англии, но его сразу вспомнили. Конрад, осознавая, чем может окончиться сражение между ним и Ричардом, велел своим военачальникам отступить на холмы Казал-Эмбера, а начальникам кораблей — отвести суда от Маркграфской пристани.

Река Бел уже не была запружена обезглавленными телами заложников, убитых в прошлом голу по приказу короля Англии. Частично их развезли отыскавшиеся родственники, частично осенние воды унесли их в море. Перебравшись на правый берег реки, Ричард вскоре вступил в Акру верхом на своем красавце Фовеле и со знаменем Святого Георгия в руке. Знамя Чаши вез следом за ним знаменосец Шарль де Фонтеней. Узнав, что Конрад находится в его бывшей ставке Таньер-де-Льон, король Англии немедленно отправился туда. Конрад встречал его на белом коне.

— Прекрасный конь, эн Конрад, — первым делом похвалил его Ричард, — Как зовут это белоснежное чудо?

— Ассасин, — ответил Конрад с улыбкой.

— Прекрасное имя, — тоже заулыбался Ричард. — Стало быть, одного ассасина вы уже оседлали. Одет сей красавчик и впрямь по-ассасински — во все белое. Надеюсь, он единственный ассасин в вашем войске?

— С чем вы пришли сюда, эн Ришар?

— С миром, эн Конрад. С миром и почтением к вам. Вы хорошо умеете показывать зубы, я тоже. Предлагаю теперь следующее: мы оставляем Иерусалим-сюр-мер на попечении рыцарских орденов, я возвращаю свои полки в Яффу и Аскалон, вы — в Тир.

— Напрасно вы именуете Акру Иерусалимом-сюр-мер, — сказал Конрад. — Может быть, за это Господь не дает вам завоевать настоящий Иерусалим. Мол, одним вы уже овладели, зачем вам другой?

— Может быть, вы и правы, — помрачнел Ричард. — Хорошо, отныне не буду так называть Акру. Но вы не ответили на мое предложение.

— А король Гюи? Он останется здесь или опять будет греться у вас за пазухой?

— Обещаю вам, что король Гюи немедленно отправится на Кипр. В противном случае я поставлю вопрос а передаче его королевских полномочий вам. Поверьте, у меня есть жгучее желание уже сейчас отнять у него корону.

— Что же мешает?

— Честь. Я слишком долго был сторонником Гюи, чтобы так сразу предать его.

— Хорошо, я принимаю ваши условия, эн Ришар.

— Я рад. А все-таки зря вы назвали коня Ассасином. Ассасины могут разобидеться на вас и навредить вам.

— Поздно переименовывать.

Так легко было улажено дело. Достаточно оказалось одного появления короля Львиное Сердце, чтобы все распри мгновенно прекратились. В тот же день, встретившись с королем Гюи, Ричард напрямик сказал ему:

— Эн Гюи, я объявляю вас отныне моим недругом и прошу вас в ближайшее время возвратиться на Кипр. В противном случае я встану на сторону маркграфа Конрада и добьюсь, чтобы иерусалимская корона была передана ему.

— Уино, голубчик! — выпучил глаза Гюи, как бы ничего не понимая. — Ты что, решил оправдать свое старое прозвище? То все говорил мне «да», а теперь — «нет». Что с тобой?

— Ты все прекрасно понимаешь, Гюи, — не поддался дружескому тону Лузиньяна Ричард. — Более не желаю ни разговаривать с тобой, ни видеть тебя. Прощай!

С герцогом Бургундским разговор был столь же строгим.

— Эн Гуго, — сказал ему Ричард. — Отныне объявляю вас своим врагом и советую поскорее отправиться во Францию и примкнуть к другому такому же, как вы, подлецу, королю Филиппу-Огюсту. Вместе вы успеете больше навредить мне в моих владениях, прежде чем я освобожу Гроб Господень и вернусь, чтобы свернуть вам обоим шеи. А покуда вы не сбежали из Святой Земли, советую не попадаться мне на глаза, не то я убью вас.

И Гуго вынес все эти оскорбления, не вызвав Ричарда на поединок, ибо прекрасно понимал, что виноват, да к тому же и побоялся, что Ричард, вступаясь за честь жены, убьет его. Остаток недели крестоносцы предавались веселью по случаю примирения и Масленицы. В первый день наступившего Великого поста король Гюи уплыл на Кипр, король Ричард двинулся на юг в сторону Яффы, а маркграф Конрад — на север, в сторону Тира. Герцог Гуго де Бургонь уходил вместе с ним.

Этот Великий пост Ричард решил провести строго по предписаниям Церкви — он молился, пел в церковном хоре, не ложился с женой, не ел ничего скоромного, питаясь лишь сырыми овощами и сушеными фруктами, кашами на воде и особенно полюбил постные арабские блюда — хоммос, таббулех и фуул. Хоммос приготавливался из вареных и перетертых горошин нута с примесью лимонного сока, толченого чеснока и сезамового масла. В охлажденном виде можно было сколько угодно съесть хоммоса, закусывая его свежеиспеченной лепешкой. Таббулех представлял собой салат из мелко нарезанной петрушки с лиловым ливанским луком, плодами красного эхле и тертой пшеницей. А фуул приготавливался из разноцветной февы, сваренной в молоке травы дулах и заправленной лимонным соком и оливковым маслом. Имея в наличии эти замечательные закуски, можно было без напряжения вытерпеть не один пост подряд. Когда подошла Страстная неделя, Ричард сказал, что не чувствует своего постнического подвига, и вообще перестал есть до самой Великой субботы.

Кроме воздержания, он изнурял себя телесным трудом, участвуя в строительстве новой крепости на расстоянии одного лье к востоку от Яффы. И конечно же он назвал эту крепость Беренгария. Королева была польщена, хотя и сказала:

— Крепости часто переходят из рук в руки.

В течение всего Великого поста не приходило никаких дурных известий. Ричард радовался:

— Господь узрит мое смирение. Вот увидишь, Беранжера, когда мы возобновим наше супружество, ты зачнешь крепкого малыша, который на сей раз соизволит родиться. А Филипп-Огюст и мой братец Жан получат по зубам под Руаном и Ле-Маном. А потом я все-таки совершу свой львиный прыжок на Иерусалим.

— Ты неисправим, мой милый Ришар, — укоризненно качала головой Беренгария, — Нельзя так загадывать на будущее и хвастаться тем, что еще только в мечтах.

Светлое Христово Воскресение они встречали пятого апреля в небольшом новом храме, построенном внутри крепости Беренгария. Ричард был счастлив и торжествен — он выдержал весь Великий пост, и все его существо было легким, летучим, готовым петь. Но когда он вышел из церкви и, полный радостных чувств, отправился с королевой к пасхальному пиршеству, предвкушая прелести разговления, сэр Генри Ланкастер подал ему послание из Англии, привезенное на корабле из Лондона, благодаря тому что на море установилась спокойная погода. В донесении говорилось о том, что разворачивающаяся война снова грозит Ричарду потерей множества прекрасных областей, а вместе с ними и короны. Уже осажден Тур, пал Вандом, готовы сдаться и Руан и Ле-Ман, а кроме того, войска Филиппа-Августа вторглись в графство Керси и начали осаду Кагора, под стенами которого граф де Тюренн потерпел поражение в кровопролитной битве. Прочитав донесение, Ричард метнул взглядом молнии в сторону ни в чем не повинной Беренгарии:

— Вот твои посты! Вот твой Бог! Вот как он отплатил мне за мое монашье воздержание! Изволь прочесть!

Он дал читать письмо королеве Англии, а сэру Ланкастеру приказал немедленно ехать в Яффу и в главном зале цитадели собирать военный совет, на который он тоже вскоре явится.

На совете Ричард сам вслух зачитал донесение и сказал:

— Как вы понимаете, после всего, что мне докладывают, я не могу дольше задерживаться в Сирии и просто обязан как можно скорее устремиться в свои владения. Помнится, когда-то я много воевал с Филиппом-Огюстом, но мы старались мало проливать крови своих подданных и чаще все улаживали миром. Однажды мы сошлись под Ниором на реке Севр в графстве Пуату. На правом берегу стоял я с англичанами, нормандцами, бретонцами, пуатевинцами, анжуйцами, тюреннцами и лимузинцами. На левом — Филипп с бургундцами, шампанцами, фламандцами и беррийцами. Две недели мы стояли так друг против друга, изготавливаясь к битве, и лишь бесконечное вмешательство попов и монахов мешало нам сойтись в честной битве. Филипп требовал от меня, чтобы я признал себя его вассалом, ибо владею Аквитанией, Нормандией и Пуату. В конце концов я не выдержал и приказал разворачивать знамена. Увидев мою решимость к бою, король Франции струсил и пошел на попятную. И я тогда заключил с ним позорный мир, вместо того чтобы разбить его в пух и прах. Трубадур Бертран де Борн сложил по этому поводу прекрасную сирвенту, в которой выразил все свое возмущение нашим постыдным миротворчеством. Так вот, клянусь, что теперь буду драться с королем Франции до полного его изнеможения, и уже он в итоге должен будет признать себя моим вассалом. Объявляю вам, что в конце Светлой седмицы я покину Святую Землю и поплыву в Марсель. Или в Ля-Рошель.