Остановка в Чапоме - Андрей Никитин

- А при чем здесь стройка?

- Ну как же,- отзывается Георги.- Вы же сами писали в очерке, как она шла и как МКПП всю эту зверобойку руками пьяных бичей из Мурманска строило! Одни приезжают, другие уезжают, по деревне сплошная пьянь идет, колхозники протестуют, те строят кое-как, идут постоянные приписки, какие-то махинации, их вскрывают... А с председателя колхоза спрос. Строит МКПП, а спрашивают с председателя. И счета ему из Мурманска приходят, и за хранение материалов спрашивают. Все мимо него идет, у него руки повязаны, сам он в строительстве не разбирается. А МРКС на него давит: то подписывай, это принимай, за то отвечай! Стрелков твердую позицию занимал: строите вы - вы и принимайте и подписывайте. А Лучанинов влез в это дело и - не выдержал...

В иллюминаторе над нами громоздятся засыпанные снегом Хибины. Самолет идет в полвысоты горы, которая тянется и тянется бесконечно по левому борту, хотя вроде бы и не такая большая она, если посмотреть со стороны. Внизу снега еще мало, он лежит только на вершинах, а внизу словно первой порошей прошелся по чернотропу, оттенив и выделив каждое дерево, каждый валун, каждое болотце. Огромные черные кляксы озер еще не схвачены льдом и кажутся агатовыми пластинами в узкой матовой оправе серебра. Лето было жарким, осень - теплой, так что земля еще не успела остыть и зима наступает на Кольский полуостров осторожно, остужая его сверху своим ледяным дыханием, попеременно сменяющимся теплым и влажным дыханием Атлантики.

Как ни странно, снега гораздо больше к югу от Хибин, куда мы направляем свой полет, и это возвращает мои мысли к тому, что я только что услышал от Георги. Я вполне допускаю, что Стрелков был сменен по настоянию Егорова, его же руками, но само дело Стрелкова послужило лишь удобным предлогом для замены председателя, не больше. И уж конечно ни Гитерман, ни Егоров не могли быть соучастниками или инициаторами этого дела, об этом просто неловко говорить. Разбираться мне придется в Чапоме. Я хочу услышать от самого Стрелкова всю эту историю, хочу увидеть текст приговора, чтобы сопоставить факты, наконец, хочу послушать, что скажут очевидцы. На обратном пути, пожалуй, стоит остановиться в Умбе на день или два, чтобы поговорить с районным руководством и познакомиться со следственным делом, хотя я инстинктивно стараюсь держаться от всего этого в стороне. Я не юрист, не следователь, не частный детектив. Жанр судебного очерка тоже мне чужд, и мне вполне достаточно фактического материала, чтобы попытаться понять суть дела. Георги говорит, что познакомиться с делом и поговорить с местным руководством, возможно, удастся уже сегодня: не стоит забывать, что мы по-прежнему одни в этом рейсе. Ждать остается не так уж долго, уже видны очертания Порьей губы. Врезанные в скалы, вытянулись в сторону Белого моря узкие и длинные губы - Пангуба, Пильская, открылся взгляду широкий полукруг Большой Пирьи, и вот мы уже снижаемся на кочкастое, расчищенное среди леса поле.

В своих прогнозах Георги оказывается провидцем. Едва мы приземляемся на заснеженное поле, как нас вытряхивают из самолета и объявляют, что дальше он не полетит. На восток только что ушел другой и забрал всех пассажиров. Мы можем ждать до следующего дня, хотя на завтра полет в Чапому не планируется, или возвращаться этим же "бортом" в Мурманск, если над Хибинами не испортилась уже погода. Билеты? Но у нас есть на руках билеты. Вот нас и отвезут назад, не взяв за это ни копейки...

Вокруг - тишина. Матово искрится снежок под низким, светящим сквозь дымку солнцем, в безветрии поднимаются белые дымы из труб районного центра, беспорядочной грудой домиков обсевшего скальный хрящ, протянувшийся к морю словно хребет окаменевшего динозавра.

Ни у меня, ни у Георги нет никакого желания застрять в этом совсем не райском уголке неизвестно на какое время. Впрочем, безвыходных положений не бывает. Георги знает здесь всех начальствующих лиц и их машины, поэтому нам не приходится тащиться пешком два с половиной километра до райкома. Мы оказываемся там уже через десять минут, а еще через пятнадцать сидим в теплом кабинете Михаила Александровича Шитарева, председателя райисполкома, и слушаем, как хозяин кабинета вальяжно, с шуточками и почти незаметными для стороннего слуха нажимами договаривается с начальником местного авиаотряда, чтобы часа через три мы все же оказались в Чапоме, отстоящей от этого кабинета на двести с лишним километров.

- ...Прессе надо помогать, так что потрудись, Алексеич! Через двадцать пять минут, говоришь? Будут, доставлю. Ну, бывай!..

С такими словами он кладет трубку на рычаг, поворачивается на вращающемся кресле к нам и довольно улыбается. Вот я какой, смотрите! Действительно, приятно посмотреть. Шитарев такой же, как я его помню по Чапоме, где мы когда-то провели с ним три дня,- неторопливо-барственный, как подметил Георги, всегда в хорошем расположении духа, даже когда делает кому-нибудь разнос. Пожалуй, чуть-чуть располнел, да волосы поредели, а может быть, я и ошибаюсь.

Поскольку все насущные проблемы решены, у нас остается еще несколько минут для светского разговора - о строительстве нового микрорайона Умбы, которое за последние два года почти не сдвинулось с места, о вечном дефиците председателей сельских Советов - вот в Чапоме опять менять надо, а кем? О некоторых кадровых перемещениях в районе, которыми интересуется Георги. Шитарев дает мне понять, что уловил некоторую ироничность наших с ним разговоров, но не обижается, Даже польщен таким вниманием, тем более что теща его закупила в местном магазине сразу десяток экземпляров сборника с моим очерком и разослала по всем родственникам...

Со стороны посмотреть - сошлись и беседуют добрые приятели, у которых друг к другу ни вопросов, ни претензий. А ведь у каждого есть какой-то "счет": У нас - к хозяину, у него - к нам.

Впрочем, слово это не вполне уместно. Просто мы знаем друг друга достаточно, чтобы понимать мысли, которые крутятся у каждого в голове. Шитарев знает, что мы летим в Чапому, следовательно, я буду заниматься делом Стрелкова, в котором он до известной степени участвовал - хотя бы тем, что не встал на его защиту. Именно так считаю я, хотя, с другой стороны, понимаю, что председателю райисполкома не было никакого резона вмешиваться в это дело: председатель колхоза - это не председатель сельского Совета, там хотя бы формальный повод заступиться был бы! Вот почему, наконец, когда я спрашиваю его, как такое могло произойти, Шитарев пожимает плечами и, глядя, как Каргин, в окно, без тени смущения отвечает:

- А так вот и получилось. Конечно, никакой вины за ним нет. Все это знали и знают. Но кому-то сверху уж очень нужно было его засудить! Вот на нас и нажали. Кто? Словом, нажали: кто мог, тот и нажал. Медведев к Стрелкову лично ничего не имел, однако решил не ввязываться - что ему Стрелков? Одним больше, од ним меньше. А мне тоже не резон на рожон лезть. Исключили из партии на бюро райкома и осудили - дело нехитрое...

- Ну, а как теперь с реабилитацией? Время прошло, можно было бы и восстановить!

- А кому это нужно? - столь же откровенно спрашивает меня Шитарев и улыбается.- Медведеву? Мне? Это уж он сам должен подавать на пересмотр, а как там будет...

Все четко и просто. Все честно, без особых попыток на кого-то переложить вину. "Знали, что не виноват..." Такие признания всегда обезоруживают. Произвол? Нет, "кому-то было нужно" и - пожалуйста. Стоит ли, в самом деле, вступаться? Ну, осудили - так ведь условно! Ну, из партии исключили - а на что она ему теперь, коль он все равно на пенсию уходит?!

Преступление? Нет, хуже - быт. Обыкновенный российский быт, изо дня в день повторяющийся и не вызывающий ни у кого удивления, негодования, даже любопытства, как жужжание мухи, попавшей в паутину. Такое отношение обезоруживает, как обезоруживает откровенность, Шитарев это хорошо знает. Он не в обиде на меня за то, что в своем очерке я кое в чем подчеркнул его непоследовательность; не собирается обижаться и впредь, зная, что обо всем этом, в том числе и о нашем разговоре, я буду писать. И этой откровенностью, готовностью принять все, как оно есть, "невинностью своего мышления" он продолжает мне импонировать. Может быть, потому, что нас ничто не связывает и меньше всего какие-либо служебные или должностные отношения. И мы оба надеемся, что никогда этого не случится.

Вот Георги - другое дело, он Шитарева на своей шкуре испытал и запомнил. Впрочем, сам Шитарев, как мне кажется, полагает, что ничего особенного не произошло: ты распустил перышки, кукарекнул, а мы тебя - хоп! - и съели... Да ведь не совсем съели, чуть потрепали, а если посмотреть - так и облагодетельствовали, всю твою жизнь с неверного пути на верный перевели. Вон, гляди, какой ты стал здоровый и представительный, вернулся в Мурманск, ответственный секретарь солидной газеты, можешь теперь нас критиковать, а мы к тебе обязаны "прислушиваться"... А если бы все осталось без изменений, кем бы ты был? Редактором районной газеты и передо мной и перед тремя секретарями райкома навытяжку бы стоял...