Королевский долг - Пол Баррел

В ее мыслях с ней всегда была бабушка Кёрк. Если мама что-нибудь теряла в доме — сережку, вязание» кошелек, — она садилась и громко говорила: «Ну же, Сара, помоги мне найти эту вещь». Она всегда находила то, что потеряла, и не считала свою удачу простым совпадением. Ее доброта и щедрость не знали границ, и я не помню, чтобы она когда-нибудь повышала голос. Она всегда умела выслушать и сказать доброе слово тем, кто попал в беду, умела нежно погладить заболевшего, помочь тому, кто нуждался в помощи, и подарить что-нибудь тому, кто был еще беднее нас. Однажды на нашей улице был пожар, и одна семья вмиг лишилась всего, что имела. Мама обошла все дома — просила что-нибудь из одежды или немного денег для погорельцев. Когда мама еще работала в шахтерской столовой — до моего рождения, — ее коронными блюдами были картошка с мясом, пирог с сыром и луком и йоркширский пудинг. Все знали, что лучше нее их никто не приготовит, и даже после того как она уволилась из столовой, шахтеры частенько заходили к нам и просили ее состряпать что-нибудь из этих блюд. Тогда она готовила обед на несколько порций больше и разносила тарелки с едой тем, кто заказывал. А еще она иногда готовила обед для соседей, которые были беднее, чем мы, и навещала стариков, прикованных к постели или к инвалидной коляске, живших на нашей улице. Она брила их, мыла и забирала грязное постельное белье. А еще она дважды в неделю убирала дом, где жила женщина, умиравшая от рака.

Однажды к нам пришла женщина, вся в слезах; у нее было пятеро детей, самому старшему из которых исполнилось пять, а она снова ждала ребенка. Мама долго сидела с ней и утешала ее. Казалось, к нам приходили все, у кого были какие-либо неприятности. У мамы всегда был ответ. В те редкие моменты, когда ее мир замирал, — чаще всего это случалось тогда, когда она уже укладывала нас в кровать, — она вязала кардиганы, джемперы и детскую одежду для всех соседских ребятишек. Мама была всеобщей бабушкой, нянькой, поваром — ее все звали «тетя Берил».

Однажды я увидел, как из дома вывозят фортепьяно. Оказалось, мама отдала его мальчику, который очень хотел играть, но его родители не могли себе позволить такой роскоши.

— Мамочка, но это же наше пианино, — запротестовал я.

— В новом доме ему будет гораздо лучше, Пол, — заверила она меня.

Здание начальной школы Грассмура было построено в викторианском стиле — с огромными окнами, высокими потолками и коридорами, в которых жило эхо, — коридоры были выложены керамической плиткой. Школа находилась вдалеке от основной дороги, рядом с огромным лугом, на котором играли в крикет. Ученики сидели за деревянными партами и писали заостренной деревянной палочкой, кончик которой обмакивали в чернильницу. Это было «всамделишным письмом», и в мои обязанности как «хранителя чернильниц» входило каждое утро наполнять маленькие фарфоровые горшочки чернилами «Куинк». Потом я нередко вспоминал об этом в Кенсингтонском дворце, наблюдая, как пишет принцесса. Она всегда писала ручкой с золотым пером, но, вместо того чтобы вставить новый картридж с чернилами, обмакивала перо в бутылочку с «Куинк». Так принцесса писала все: личные письма, официальные, благодарственные, даже коротенькие записки.

Мистер Томас, учитель сразу по всем предметам, встал однажды перед классом. Глубоким, рокочущим голосом, который слегка смягчал валлийский акцент, он сказал: «Напишите сочинение о том, чем вы хотите заниматься, когда окончите школу».

Наступила тишина. Мозг каждого из тридцати детей заработал на полную катушку. Большинство мальчишек собирались пойти по стопам своих отцов — они не сомневались, что станут шахтерами, — но я уже в десять лет был уверен, что не пойду в шахту. Работа в шахте казалась мне непривлекательным будущим — угольная пыль, сырость и темнота… Слишком тяжелый труд. «Когда я вырасту, я хочу стать священником» — вот что гласил заголовок моего сочинения. Тогда лучшим решением для меня была жизнь в приходе. Не исключено, что подобные мысли подпитывал мамин спиритуализм, а также ее постоянные внушения, что нужно помогать людям беднее тебя.

Я был до ужаса робким, тихим мальчиком. И мне было очень неприятно, когда мистер Томас зачитал мое сочинение о том, что я хочу делать в будущем, перед всем классом. Ученики захихикали, а я покраснел как помидор. Конечно, я не выразил мистеру Томасу благодарности за тот случай, но его следовало бы поблагодарить за многое другое. Я бы никогда не стал великим ученым, но я всегда любил учиться, и он замечал во мне желание разбить заплесневелый шаблон, по которому жило каждое поколение всех местных семей. Дедушка Баррел работал на шахтах кузнецом, дедушка Кёрк был шахтером, отец работал на Национальное управление угольной промышленности, его брат Сесил тоже был шахтером. Мама работала в шахтерской столовой, а три ее брата — дядя Стэн, дядя Билл и дядя Кейт — в молодости тоже были шахтерами. Мои братья Энтони и Грэм тоже отправились работать в шахту.

Обычно после того как ученики оканчивали начальную школу в Грассмуре, они переходили в среднюю школу Дейн-корт в соседнем поселке Норт Уингфилд. Именно там мальчики становились мужчинами — они записывались в особые бригады для работы в шахте. Казалось, и мне тоже не избежать общей печальной участи, особенно после того, как я провалил экзамен, по результатам которого меня могли зачислить в среднюю школу для мальчиков в Честерфилде. Но тут вмешался мистер Томас. Он сообщил моим родителям, что видит во мне огромный потенциал, который пропадет в Дейнкорте, и помог поступить в среднюю школу для мальчиков «Уильям Роудс», в Честерфилде. Эта была, конечно, не та школа, куда я мечтал попасть, но все же вторая после той, и мама с папой были в восторге. Заплесневелый шаблон раскололся на куски.

То, что меня приняли в школу «Уильям Роудс», оказалось большим событием на нашей улице. Мне нужна была новая форма, новая, а не с чужого плеча. Она оказалась ужасно дорогой, за ней мы с мамой поехали в Шеффилд на поезде — так я впервые в жизни поехал на поезде. Галстук и нашивка были цвета футбольного клуба «Вулверхамтон Вондерерз», черные с золотым, а мама связала мне серый свитер. Она так мною гордилась, что даже проводила меня в первый день занятий — в сентябре 1969-го — до школьного автобуса, заодно удостоверившись, что черная форменная кепка не потерялась по дороге.

Я залез в двухэтажный автобус, забитый детьми, и сел рядом с первым же мальчиком, который, как я заметил, был в такой же форме. «Сними кепку — ты похож на придурка», — сказал он. Я послушался. Ким Уолтерс, гораздо крупнее меня, жестче по характеру и намного умнее, на следующие пять лет стал моим лучшим другом и защитником.