Записки опального директора - Натан Гимельфарб

Хлеб действительно был плохой и больше походил на глину, но живот от него у них не болел. Им просто хотелось уменьшить наши страдания от голода. Наверное, мы тогда еще не могли понять, чем грозит всем нам эта секретная подкормка и их постоянное недоедание. Мы поняли это позднее, когда родители заболели дистрофией, от которой в то время и в тех условиях не было спасения.

Особенно тяжело болел отец. Он не жаловался и успокаивал нас, но истощение довело его до крайней слабости, при которой он уже не в состоянии был ходить на работу, а вскоре слег.

Мама тоже болела и совсем иссохла. Она всегда была худенькой и небольшого роста, а теперь совсем в комок сжалась. Издали её можно было принять за ребенка, а вблизи она была похожа на ходячий скелет, обтянутый кожей. Лицо этой, еще молодой, недавно красивой сорокалетней женщины, покрылось глубокими морщинами и пожелтело. Неизвестно откуда у нее брались силы бегать с утра до ночи в поисках продуктов, что-то готовить, ухаживать за лежачим больным отцом и за нами - детьми.

Мы заметили, что в местечке исчезли кошки и совсем мало осталось собак. Они стали жертвами голодающих людей.

Дистрофия, словно эпидемия заразной болезни, охватила всё местечко. Многие умирали. Чаще других умирали евреи. Украинцы, поляки, русские, как правило, жили на окраине и имели огороды возле дома, которые обеспечивали их какими-то запасами картошки и овощей.

Но не все евреи голодали. Некоторые даже разбогатели на этом народном бедствии. Они скупали продукты у завмагов и продавали их по дорогим ценам, завозили муку из других мест и спекулировали ею или выпекали из нее хлеб, что приносило им немалые доходы.

Наши родители этим не занимались. Они никогда не были богатыми, но были кристально честными, гордились этим и внушали нам сохранять эту фамильную особенность. Мама редко когда одалживала деньги и планировала свои расходы, исходя только из наличных доходов. Она редко занимала у кого-нибудь продукты, а если такое и случалось, то всегда вовремя возвращала долги. Не просила она помощи и сейчас, когда все наши родственники и друзья, как и мы, голодали.

Но когда папе стало совсем плохо и явно стала проявляться реальная опасность для его жизни, она, наша гордая мама, пошла по родным и близким с мольбой о помощи. Она собрала деньги и продукты и стала кормить папу вкусной и калорийной пищей.

Никогда не забуду, как жадно он ел однажды бульон с курицей. Познали и мы в тот день давно забытый вкус настоящего куриного мяса.

Но не помогли уже отцу те вкусные блюда, которые готовила ему мама, тщетно пытаясь спасти его от голодной смерти. Ему стало совсем плохо и он стал угасать на наших глазах.

Не забыть мне последнюю ночь перед смертью отца. Я сидел на кровати и смотрел в его широко открытые, голубые, родные и милые мне глаза. Он лежал на спине, красивый, чисто вымытый, побритый, в белой ночной рубашке, с гладко зачёсанными на правую сторону поседевшими волосами. Он как бы подготовился к уходу и молча прощался с нами. Вся семья была у постели умирающего.

Мне все не верилось, что такое может случиться, что папа может умереть. В моём представлении он

всегда был самым сильным и самым мужественным человеком на свете. А он понимал, что это конец и в

глубоком раздумии, как-бы пытался представить себе нашу жизнь без него. У его изголовья сидела мама,

маленькая, сгорбленная, поседевшая, теперь уже единственная наша опора, защита и надежда. Она смотрела

на него все теми же влюбленными глазами и плакала. Плакала тихо, молча. Слезы катились по ее

морщинистым, пожелтевшим щекам.Папа умирал в полном сознании. Под утро он как бы собрал

последние силы для прощания с нами. Он прощался с каждым из нас отдельно. Сёме, ему было уже 19, он наказал заменить его, как старшему из сыновей. Зюне, ему было 13, он велел учиться и стать учителем (папа одобрял Зюнин выбор). Меня он привлёк к себе, поцеловал, и велел защищать младшую сестричку, а Полечке велел во всем слушаться маму. Он обнял и поцеловал маму, улыбнулся нам всем на прощание, и угас.

Утром в доме собралось много людей: родственники, друзья, знакомые и совсем незнакомые нам люди. С папой прощалось все наше местечко. Только теперь я отчетливо понял, как уважали, любили и ценили нашего отца односельчане. Пришел рэбэ, служители выполнили все, что полагается по еврейским законам, и папу унесли навсегда.

Недолго после его смерти протянула и наша мама. В первый год своей вдовьей жизни она еще пыталась крепиться, чувствуя свою материнскую ответственность за спасение от неминуемой гибели своих малолетних детей. Она неистово хваталась за любое дело в стремлении что-нибудь заработать на пропитание семьи. Все ее бизнесы, как правило, заканчивались неудачно и этому можно было не удивляться. Была большая конкуренция и выживали те, кто наглее и нахрапистей, кто меньше считался с нормами морали и порядочности.

Дольше других продолжался ее нехитрый бизнес по выпечке хлеба. Для организации такого дела нужны были деньги, и не малые, и мама нашла такие деньги. Она распродала все папины вещи, мебель, одолжила какие-то небольшие суммы у родственников, забыв о своей природной застенчивости и фамильной гордости. Она с помощью Семы закупила и привезла домой запас муки, приобрела необходимый инвентарь, топливо и специи, и начала выпечку хлеба в домашней печи. Все мы, как могли, помогали ей.

Когда в доме впервые запахло свежим ржаным хлебом и мы увидели так много небольших, круглых, блестящих на выпуклой, гладкой поверхности буханочек волшебного продукта, счастью нашему не было предела. Нам почудилось, что все муки голода теперь позади и мы вновь, как и раньше, сможем вдоволь поесть хлеба. И чудо такое действительно однажды произошло. С первой же выпечки мама выделила нам по большому куску свежего, горячего, вкусного хлеба и мы наслаждались им, как когда-то лакомым сладким печеньем, которым нас угощала мима Хава в праздники Пурим, Суккот, Хануку или на шабес.

Но чудо быстро кончилось. Мамин бизнес не в состоянии был прокормить семью и не выдержал конкуренции. И главной тому причиной был мамин мягкий характер и доброе сердце. Она не могла отказать голодному в куске хлеба, независимо от того может он или не может заплатить за него, особенно если голодным к тому же еще был ее родственник, знакомый или просто бедный еврей. Нередко она давала хлеб в долг и ей долго приходилось ждать пока должник рассчитается, а порой он вовсе и не мог рассчитаться...

А что стоили ей мы - четверо изголодавшихся детей? Как могла она нам отказать в куске хлеба? Как бы там ни было, но дело в которое она так поверила, в которое она вложила остатки своих сил и которое, как она рассчитывала, должно было спасти нас от голода, лопнуло. Вырученных денег порой не хватало даже на покупку муки, не говоря уже о возврате долгов, которые висели тяжелым бременем на маминой шее. Больше всего она боялась того, что у нее не хватит сил и она обанкротится раньше, чем вернет своим родственникам и знакомым полученные у них в долг деньги.