Август – июль - Вера Мусияк

сумку вещи, казавшиеся чужими, собрала у сонных детей наволочки, полотенца, пододеяльники и простыни, пересчитала и потом еще раз собрала наволочки и полотенца, оставшиеся в шкафах на верхних полках, под кроватями и за пыльными батареями. Потом она раздавала детям автобусные пакеты с едой, которые принес Витя из столовки, и старалась не срываться на бесконечные: «Фууу, а зачем они положили сюда вареное яйцо?» Когда их Второй отряд заполнил автобус, и автобус поехал, оставляя за собой корпуса, клуб, футбольное поле и летний душ, Надя поняла, что все закончилось, и не почувствовала ничего. Она ничего не чувствовала, когда ехали полпути вдоль сосен, полпути – вдоль нефтезавода; когда дети, увидев высоченную трубу, испускавшую вредное живое пламя, отвлеклись от исполнения «Тишины» и загудели, восторженно или испуганно. Надя ничего не чувствовала, стоя возле дворца культуры «Химик» в ожидании, когда всех детей встретят родители; большую часть времени она смотрела под ноги, на зазоры между бетонными плитами, густо заросшие травой, – искать глазами красную кепку казалось немыслимым.

Она почти не помнила, как попрощалась с Витей, как дошла со своей большой сумкой до остановки, как ехала в автобусе до вокзала через весь город, как пересела в длинную электричку. В электричке она задремала, окончательно смешав равнодушное сознание с серой мутью вокруг. Во сне ей казалось, что вагон населен знакомыми лицами, как будто вся смена «Интеллект» ехала с ней в Исилькуль. Все вокруг, даже дети из Второго отряда, говорили на странном языке – матерном, но таком изысканном. Они вели умные разговоры и постоянно выпивали: не водку даже, а какие-то экзотические настойки. Юры среди них не было, поэтому Надя оставалась безучастной, ни с кем не говорила и ничего не пила. Внезапно раздался громкий сигнал, и стало понятно, что электричка не приедет в Исилькуль, а возвращается в Омск. Наде стало тревожно; она не могла понять, как электричка развернется, ведь для этого нужно большое кольцо из рельсов, а есть ли оно по пути? Сигнал раздался снова, и Надя проснулась. За окном разворачивались поля с пятнышками березок на заднем плане; в вагоне было почти пусто: несколько старушек, пара грустных работяг, компания гопников с «Балтикой». Пропищал телефон – это его было слышно во сне. На экране глупо светились три сообщения: «Надя ты самая красивая девушка, которую я встречал, не хочу тебя потерять» – «Давай как-нибудь встретимся когда вернешься в Омск» – «Если это тупое предложение, можеш не отвечать». Надя перечитала их несколько раз, с трудом вникая в смысл: все внимание утекало к пиксельному «можеш», как к выщерблинке на краске. Это были сообщения от Вити, и уровень сюра, который во сне казался вполне обыденным, сейчас начал непростительно зашкаливать. Надя убрала телефон в рюкзак и снова уснула.

Чувства вернулись уже дома, когда Надя лежала в горячей пенной ванне, отчаянно источавшей аромат персика. Она чувствовала, как тепло проникает под кожу, медленно проходит сквозь мышцы и нагревает кости. Физическое удовольствие, самое простое из доступных человеку, овладело Надей – ей было просто хорошо, без мыслей, без предположений, без единого «но»; пахучее тепло обнимало тело и не оставляло ни вопросов, ни ложных предположений. Тяжесть ее сумки с грязными шмотками, жесткость панцирной кровати в стылой вожатской, безжалостный мороз летнего душа – все растворялось в горячей пене. Быт вообще всегда забывается быстро, и в памяти остаются только чувства и запахи. Чувства, да. В просветлевшем сознании Нади их возникло два.

Сначала она ощутила, как в груди закручивается невидимая воронка – очень туго, до боли, но эта боль не была до конца мучительной, она отдавала неожиданным вкусом, сливочным и сладким. Было похоже на ирис «Кис-кис» – любимую конфету во всех новогодних подарках, которую в детстве они с Кристиной никак не могли поделить. Эту воронку крутил Юра, уменьшенный Юра, поселившийся в Надиной груди и не дававший о себе забыть. Потом она вспомнила сообщения, которые неожиданно прислал ей Витя, и почувствовала досаду, отдающую рыбными котлетами. Его нелепое признание делало все одновременно и сложнее, и скучнее. И когда он вообще успел на нее запасть? Надя лениво вспомнила его круглое лицо, от улыбки делающееся еще круглее. Да, он всегда помогал, всегда шутил, старался приобнять и приободрить, но ведь это такие обычные вещи, он даже не пытался понравиться! Неожиданно Витя заставил подумать о себе по-новому: он, такой простенький, оказался способным к таким сложным чувствам; неужели у него при мысли о Наде тоже – воронка в груди? Это казалось слишком невероятным, чтобы рассматривать всерьез.

– Надь, ты скоро? – это стучала в дверь младшая сестра, Марина.

– Нет, – крикнула через дверь Надя.

– Блин, ну мне очень надо! Я скоро ухожу!

Надя не ответила, но выдернула пробку из ванны, – все равно вода уже стала остывать, – душем смыла с себя пену, вылезла на розовый коврик, вытерлась и машинально протерла запотевшее зеркало. Она поняла, что давно не смотрелась в такое большое зеркало, тем более голой, и отражение показалось ей непривычным и притягивающим. Надя отстраненно смотрела на свое тело: можно ли назвать его красивым? – у этого не было ни подтверждения, ни опровержения. Ночью она с такой досадой смотрела на свое надоевшее лицо, но с телом все было сложнее. Тело казалось чужим, а к чужому Надя относилась лучше, чем к своему. Она подумала о Вите: неужели ему нравится ее лицо и понравится тело, если он его увидит? Понравится грудь: не очень большая, но аккуратная, красивой формы, с маленькими светлыми сосками; понравится плоский живот (она лучше всех сдала пресс на физре!), понравится даже глупый волосатый треугольник, который выглядит хуже всего, а обещает больше всего. Кому-то может понравиться эта попа и длинные ноги – она, Надя, может понравиться. Она впервые почувствовала это со всей вещественной убедительностью, которую может дать только материальный мир. Марина снова начала стучать и ныть под дверью; Надя, в розовом халате и с полотенцем на голове, вышла из ванной, взяла телефон и написала Вите, что согласна с ним встретиться.

Немного послонявшись по квартире, Надя села за комп в той комнате, которую всегда называют детской, и впервые за три недели зашла во «Вконтакте». В друзья стучались человек двенадцать; конечно, среди них был Витя, а вот Юры не было. Надя снова ощутила, как закручивается воронка. За пару последних дней внутри запеклось такое сложное чувство, оно мучило Надю и пугало ее своей непознаваемостью. Захотелось с кем-нибудь поговорить, рассказать не просто про смену «Интеллект», а еще про эту жуть в груди