Командир Гуляй-Поля - Валерий Поволяев

– Я от своей доли также отказываюсь, – заявил Марченко.

– Так неинтересно, – сморщился Пантюшка, – всякое соревнование «кто кого» должно иметь приз.

– Вот разбогатеем по-настоящему, тогда будут и призы… Выдам обязательно, – пообещал Махно. В облике его проглянуло что-то хищное, как у зверя, приготовившегося к прыжку. – Призы будут запоминающиеся. А сейчас – едем!

В селе прихватили несколько человек, в том числе и Петренко, бывшего прапорщика, знавшего Дибровский лес, как свои пять пальцев, – он в этих краях родился, в лесу играл в казаки-разбойники, лично знаком с каждым деревом, – и двинулись в сторону Юзовки. К лесу, где сейчас сидел Щусь.

Взгляд у бывшего прапорщика был внимательный, с усмешкой, щеки впалые, загорелые, губы плотно сжаты – натура у Петренко была цельная, упрямая, хотя лидером он никогда не был и не стремился к этому.

В темноте остановились на берегу неширокой, очень спокойной речки. Было слышно, как недалеко, на мели, лупит хвостом здоровенный сом – глушит мальков: загонит их в удобное место, гулко хлопнет хвостом, оглушит, мальки только вверх пузом опрокидываются, а сом, широко разинув рот, втягивает их сотнями в себя вместе с водой. Мальки прямым ходом отправляются в ненасытный желудок, а ненужную воду сом выплескивает через жаберные крышки обратно в реку… Затем начинает новый загон.

– Вот гад! – восхищенно произнес Махно. – Ни дна у этого ведра, ни крышки.

Вгляделся в реку. По ту сторону лежала, вольно разбросавшись по земле, – каждый хозяин отхватывал себе столько земли, сколько хотел, – деревня.

Сумерки сгущались. В нескольких домах уже тускло поблескивали огоньки – хозяева зажгли лампы. Повернувшись к бывшему прапорщику всем корпусом – у него простудно прокололо шею, попал где-то под сквозняк, – Махно спросил:

– Шо це за речка?

– Называется Волчья…

– Ну и название!

– Тут полно логов к реке выходит, в них волки обитают. Сколько ни пробовали их выжить оттуда – не удалось. Своих волки, правда, не трогают, – и в Дибровке, и в Большой Михайловке эти звери каждого жителя в лицо знают, – а вот чужим спуска не дают.

– Задирают до смерти?

– Бывало и такое.

– Брод здесь есть?

– Самый ближний – Злодейский.

– Еще одно хорошее название, – Махно усмехнулся, – из той же загадочной серии… Злодейский брод. Тачанка, телега наша, здесь пройдет?

Неведомо, кто телеги с пулеметами назвал тачанками, но броское слово это прижилось и очень быстро внедрилось в обиход.

– Пройдет, – уверенно ответил Петренко, – там воды – коню по колено. Даже до брюха не достанет.

– Но сомы все-таки водятся.

– Местный народ их не ест, считает сомов поганой рыбой.

– Это почему же?

– За то, что падалью любят лакомиться.

– Мальки же – не падаль. Вон как сом их шустро гоняет.

– Мальки – исключение из правил, Нестор Иванович.

В темноте переплавились на тот берег речки, поближе к селу, но в само село заезжать не решились – вдруг там варта или австрийцы? Утром, посветлу, лучше сделать разведку, а потом уж и прокатиться с гиканьем и свистом по главной деревенской улице.

– Петренко, готовься! Утром пойдешь в разведку, – приказал Махно. – Надо узнать, где конкретно находится Щусь… Двух хлопцев даю тебе в помощь. Хватит?

– Хватит.

– Только хлопцев не подставляй, очень тебя прошу… Сам ты местный, тебя не тронут, а из хлопцев моих могут нарезать ремней.

– Все будет в порядке, батька.

«Во, еще один батькой назвал», – в душе Махно шевельнулось что-то благодарное, теплое, губы у него дрогнули, расплылись в довольной улыбке. Хорошо, что в сумраке эту улыбку никто не видит.

– Ночевать будем здесь, на берегу, – отдал он распоряжение.

Утром Петренко отправился в село, через час вернулся довольный, с усами, измазанными сметаной, с собой бывший прапорщик притащил целых две крынки, в каждой – не менее двух литров. Протянул крынки Махно:

– Угощайтесь, Нестор Иванович.

– Вначале о деле, – сказал тот. – Что со Щусем?

– Здесь сидит, в Дибровском лесу, никуда не делся.

Махно безуспешно пытался вспомнить – встречался он раньше со Щусем или не встречался? – выходило, что встречался, а вот где конкретно и когда, в какой обстановке – вспомнить не мог – память словно бы провисла. Он недовольно шевельнул ртом, глянул на реку, отметил, что по розовой глади поплыли крупные круги – это подавал весть давешний сом-разбойник, было бы время – соорудил бы на него пару закидушек, изловил бы мерзавца (сам Махно в отличие от здешних жителей сомятину любил: нежная, сочная, бескостная, тает во рту, а на сковородке жарится без всякого масла). Решил, еще раз прокатав все варианты в мозгу, что выдвигаться всей оравой в лес нельзя, вчера он принял правильное решение – туда должен пойти Петренко с двумя помощниками… Не то ведь Щусь может открыть пальбу без разбора, и тогда на выстрелы придется отвечать, а любой ответный выстрел – это ссора на всю жизнь… Все правильно – надо отправить туда папу разведчиков, даже Петренко не надо отправлять – мало ли какие у него отношения со Щусем, – пусть разведчики и сговорятся с этим воинственным моряком о встрече.

И записку надо будет нарисовать. Для пущей убедительности… Махно достал из телеги кожаную офицерскую сумку – хлопцы реквизировали в имении немецкого колониста, – написал короткую, в несколько слов, цидулю, отдал посыльным – двум молодым гуляйпольским парубкам. Один из них раньше служил на флоте – был одет в матросскую форму.

– Чтобы одна нога здесь, другая там, – ткнул в сторону леса. – Вперед, орлы!

Медленно потянулось время. В реке продолжал буйствовать ненасытный сом. Где-то недалеко подала голос и тут же смолкла молодая волчица. Кони, привязанные длинными поводами к телегам, перестали выстригать траву и запрядали ушами.

– Тихо-тихо, – осадил их Петренко, глянул на часы – старый карманный «мозер», поцокал языком и засунул «хронометр» во внутренний «пистон» – маленький кармашек, пришитый к изнанке кителя. – Может, все-таки надо было пойти мне, – произнес он задумчиво, – я хоть Федьку в лицо знаю… Правда, лет шесть его не видел, но все же с ним знаком, – свой же, а эти ребята и слыхивать о нем не слыхивали, и видывать не видывали…

– Сейчас поздно что-либо менять. – Махно пожевал сохлую травинку, поморщился – былка была горькой, – швырнул в воду спекшийся комок земли. – Будем ждать.

Через час вернулся один из разведчиков.

– А где второй? – спросил Махно. – Где матрос?

– Щусь оставил его у себя в заложниках.

– Это за какие же такие провинности? – Махно недовольно сощурился.

– Не поверил, что вы здесь, батька!

Вот еще один человек назвал его батькой. Какой по счету? Третий, четвертый, пятый? Дело идет к тому, что быть Нестору крестьянским вождем. Морщины, собравшиеся у Махно на переносице, расправились.

– А записка?

– Записке не поверил. Говорит – это обман, розыгрыш.

Махно вскинулся, легко запрыгнул в телегу-тачанку, проверил, хорошо ли заправлена лента в пулемет. Скомандовал:

– Запрягай лошадей!

Из-под домотканой холстины, которой была застелена тачанка, вытащил винтовку, загнал в ствол патрон. Лицо у Махно подобралось, сделалось жестким, губы сжались.

В глубину леса на тачанках проехать не удалось – дорогу перегородило несколько поваленных деревьев, Махно цепким взором окинул их – давно ли повалены?

Деревья были повалены давно – со стволов уже начала длинными неряшливыми лохмотьями сдираться подгнившая кора. Пахло сыростью, грибами, осенью, сопревшими ягодами.

– Ладно, мы люди негордые, доберемся и пешком, – Махно подхватил с тачанки винтовку, подкинул ее в руке. Потом, подумав немного, швырнул ее обратно в тачанку: не гоже предводителю, как простому солдату, с винтовкой в руке бегать. У предводителя должен быть наган. Наган – оружие генералов. Повторил – уже тише, с раздраженными нотками в голосе: – Доберемся и пешком…

С тачанками и лошадьми оставили Пантюшку Каретникова. На прощание Махно наказал:

– Ежели что – руби из пулемета, прямо по стволам деревьев. – Губы Махно неожиданно тронула грустная улыбка, он призывно махнул рукой и, сбивая морось с кустов, всадился в чащу.

Хлопцы последовали за своим вожаком – ни один не замешкался, не споткнулся в секундном сомнении: у Щуся, мол, их ждет ловушка (хотя и такое могло быть: вдруг Щуся изловили австрийцы и насадили на крючок, как приманку?) – Махно все больше и больше набирал авторитет.

До Гуляй-Поля в свое время доходили разные слухи о побегах Махно из тюрьмы. Говорят, пойманный после очередного побега, он молча сносил истязания тюремщиков – сколько те ни били его – ни крика, ни стона, ни писка не услышали, не дождались просто, – Махно молчал.

Тогда они стали его избивать изуверским способом: брали за ноги, за руки, приподнимали над бетонным полом, затем плоско, спиной вниз, швыряли. У другого человека запросто бы отлетели почки, легкие, оторвалось еще что-нибудь, а Махно – ничего, Махно уцелел. Лишь иногда у него ныне, словно бы в память о той жестокой поре, наливались густым кирпичным румянцем щеки, да жестко светлели, наполняясь металлом, глаза…