Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

ругала себя за неловкость и убитую дружбой страсть. Причиной суровости ее кавалера была, однако, не ее ошибка и не холодность дружеского тона. Виной была вымокшая батистовая блузка и то мгновение, когда ее шея, плечо, с просвечивающей сквозь тонкую ткань атласной ленточкой от нижней сорочки, оказались у его лица, у самых губ. Он целую секунду сжимал в объятиях Тасю, стараясь удержать равновесие. Кровь ударила в голову, и то, что Тася не просто прелестная, очаровавшая его девушка, а юная женщина, полная сил и желаний, обозначилось с пугающей очевидностью. Скорчившись на сиденье, он был рад, что Тася смотрит в сторону.

У нее колотилось сердце и пересохло во рту. Вдруг бросило в жар. Зачерпнув ладонью воду, она ополоснула пылающее лицо. Стало понятно то, что, наверно, было ясно с самого начала этой прогулки: они вдвоем отправились на безлюдный остров. И оба знали, чем обернется этот пикник. А охранительная дистанция «дружбы» — всего лишь игра.

— Здесь ни души, — насмешливо заметила Тася, стараясь скрыть испуг. — Ты сказал, здесь толпы отдыхающих!

— Рыбаки затаились в зарослях. Извини, я спутал — гулянье здесь по воскресным дням. Сегодня среда. Ты боишься?

Тася промолчала. Лодка приблизилась к песчаной заводи, крутой спуск в воду скрывали заросли осоки.

— Как тебе эта заводь? Подойдет? — Михаил последний раз взмахнул веслами, и лодка врезалась носом в берег.

— Очень уж пустынно.

— Увы, друг мой Пятница. Только удавы, анаконды, динозавры. Я молчу о разбойниках. Водятся с времен Пугачева. — Михаил, по колено в воде, крепил причальный канат к сухому дереву. Взъерошенные пряди, покрасневший на солнце нос, ловкие руки.

«Из него выйдет хороший доктор. Когда-нибудь я приглашу его к своим детям или если разболеюсь сама. Вот уж будут воспоминания! Как я чуть не перевернула лодку, а он спас… Да к чертям эту дружбу! Спас и покрыл страстными поцелуями!..»

Тася почувствовала себя совсем взрослой и отчаянной.

— Раз так — я буду купаться, — объявила она, как только они расположились на берегу. — Плаваю отлично. Можешь не беспокоиться. Только уходи подальше, а то я купальный костюм не взяла.

— Считай, я испарился. Пойду искать следы аборигенов. — Хрустнув ветками, Миша скрылся в кустах.

Он не хотел подглядывать, но не мог отвести взгляд, воровски скрываясь в зарослях орешника. Тася заколола на макушке косу, сбросила юбку и блузку и, оставшись в сорочке, осторожно спустилась к воде. Вытянулась ласточкой и по-женски шлепнулась в воду грудью вперед, фырча и поднимая каскады брызг. Отплыла саженками метров пять, обернулась.

— Холодно! И течение несет сильно!

— Обратно! Тася, обратно! — Он рванулся к сходу среди осоки и с волнением смотрел за тем, как она выплывает к нужному месту, готовый в любую минуту прийти на помощь.

— Я буду выходить, не смотрите, пожалуйста, — дрожащими губами предупредила Тася, подгребая к берегу.

Он подал ей руку, вывернув шею вбок. Но все же заметил:

— Купанье в полном белье! Как изящно. Жаль, что сегодня на тебе не было пальто или вечернего платья.

Скользя ступнями на глине, она выбралась и села на траву, обхватив колени руками.

— Дрожишь? Вот полотенце. Как будущий врач, я предписываю вам, сударыня, снять все это, отжать и развесить на кустах для просушки. И незамедлительно растереться полотенцем, раз уж мне в сиих действиях, как другу, отказано. Действуй, пока я поплаваю.

Он ушел, хрустя ветками, и скоро послышался всплеск. Тася не видела, как он плавал. Но стало страшно и зябко. Она успела просушить тонкую сорочку, а Михаил все не возвращался. В тишине перекликались птицы. А вдруг и правда какие-то разбойники? Или течением унесло? Или омут засосал? И ведь так все было чудесно! Всего полчаса назад, бросаясь в воду, она чувствовала его взгляд и сказала себе: «Будь что будет!» И вот все кончилось! Господи, до чего жутко! Тася уже собралась вскочить, как сзади зашуршала трава и прохладные руки легли ей на плечи. Тася не шелохнулась, сдерживая участившееся дыхание. Миша, полностью одетый, пахнущий тиной и травой, сел рядом. С волос и кончика носа сбегали капли.

— Вот. — Он положил ей на колени ветку акации с пахучими тяжелыми гроздьями. — Я должен сделать признание. — Он помолчал. — Я никогда не пел в этом ресторанчике. Я никогда не приглашал туда девушек… И вообще никуда не приглашал. Деньги я заработал уроками — готовлю младших гимназистов по истории. Я, может быть, не стану врачом, а стану певцом или актером. Нет, не то. — Михаил пригладил мокрые пряди и продолжил с упрямым напором: — Вот! Вот главное: я не могу быть твоим другом, потому что все, что я сказал вчера, — единственная правда. Я ни за что не хочу терять тебя. С первой минуты, с первого мгновения я знал, что жить без тебя не смогу. Все равно, сколько пройдет лет, — не смогу. Потому что ничего в мире нет прекрасней тебя: ни цветка, ни зверя, ни звезды, ни камня… Потому что ты дар, посланный мне.

Тася повернула к нему лицо, узнавая в это мгновение, что перед ней то самое лицо, тот самый человек, ом — единственный, долгожданный. Он, он! Как же она не поняла сразу? Да поняла, но скрывала от себя. Все, все поняла…

Поцелуй осторожный, медленный, потом торопливый, жадный, долгий, головокружительный. Отпрянув, Михаил перевел дыхание и зажмурился, мотая головой:

— Но ведь так нельзя!

Она положила голову на его плечо.

— Почему ты молчишь, Миша?

— Думаю. Какие найти слова, чтобы ты поняла, как важно все, что происходит!

— Слов я не знаю. Но чувствую — эти травинки, акация, Днепр, небо и даже вот эта божья коровка, что ползет по руке, — они понимают и все запомнят. — Тася посмотрела в его глаза и произнесла тихо, трепеща от серьезности момента: — Ты мой единственный, Миша.

— Я стану писателем, как Бунин, и опишу все-все. Это должно остаться навсегда — твоя перламутровая кожа в пупырышках, и дрожащие губы, и запах твоих волос… Испуганная букашка на твоей ладони. Взлетела! И мы полетим. Мы объездим весь мир, Тася! Скажи, скажи же, ты поедешь со мной?

— На край света?

— В Гималаи, на Южный полюс, в Венецию, Флоренцию, в Париж, на жаркие острова, в снежную Данию.

— Я буду с тобой. В радости и в горе, в болезни и в старости. Ты — мой. Тот самый, что на всю жизнь. И все можно. — Тася подняла глаза, но Миша покачал головой:

— Нет. Ты не должна поддаваться минутному настроению. Ты должна подумать, Тася.

Миша отпрянул и стал торопливо