Памятное - Рената Александровна Гальцева

Сережа: «И дальше так же крепко держать меч в своей руке!»). Вечером позвонил Сережа и победно сообщил, что после конференции он устроил-таки скандал ее руководству по поводу вводного инструктажа.

В связи с военными действиями на Балканах сказал: «Что касается сербов, то надо помнить, что при Александре Втором сербы менее всего готовы были броситься в русские объятия».

И опять о культурах: «Одна только Франция кичится своей культурностью. Но сейчас у французских подростков такая гнусная ненависть ко всему, чего они не получили от отцов, что культурный климат в стране меняется к худшему. В Австрии, которая – не Вена, крепнут правые с их взглядом на основы культуры. Однако в целом, в Европе мода на «высокое безумие, быть сумасшедшим: это – красиво и несомненно… подымает ввысь».

Вспомнил опять об Умберто Эко: как Сережа на одной конференции, где он выступал с докладом, спорил с Эко по поводу феминисток и почему нынешний дух времени потерял чувство юмора, просто неизбежный при знакомстве с этим явлением. В прениях как раз выступила одна феминистка: «Я не была на докладе, – заявила она, – и он меня не интересует. Но я замечаю, что в президиуме больше мужчин, чем женщин». «Вот прекрасная иллюстрация к сказанному, вот что за содержание несет с собой феминизм!».

Завтра на заре Сережа уезжает. Вечером в этот день мы сверили свои впечатления от конференции с Ирой, они совпали.

Понимает ли Сережу западный интеллектуал? Кончилась прежняя философия на Западе, разработан новый, птичий язык. Что касается философии сегодня в России (все больше идущей в фарватере западной), то она не имеет ответов, которые выдвинуты там. Но на сегодняшнем Западе нет ответов на вопросы, которые поставлены русской философией, так же как и философией классической. Какая же философия адекватнее своей сути? По-видимому, новейшее западное философствование сильно не ответами на сущностные вопросы, но ликвидацией самих этих вопросов и подменой их измышленными, надуманными проблемами, уводящими от экзистенциально-метафизических интересов человека (начавшихся с удивления Фалеса перед Космосом и смыслом своего бытия в нем). Нечто подобное можно найти зафиксированным у Пушкина, обнаружившего еще в конце 30-х годов позапрошлого века некий «недостаток» большинства «ученых произведений»: «Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами …порицанием предшественников, новизною взглядов…»[4]. Сережа охотно поддержал эти мои соображения.

19 апреля

Вечером звонил Сережа, заговорил о Гёте: это – созерцатель, который в самом грандиозном месте природы, в крутизне гор видит Бога. А лес, судя по его «Лесному царю» – это, возможно, финальный, несколько парадоксальный для Гёте пейзаж…

Я пожелала, чтобы, приехав сюда в следующий раз, Сережа застал страну уж никак не в более унылом состоянии, а вдруг – и в более ободренном. (Хотела добавить, что желала бы увидеть его менее «новым историком», а более крестоносцем. А потом поняла, что с моей стороны это недопустимо и несправедливо. Сережа всегда был крестоносцем № 1, при этом вежливым.)

21 апреля

По поводу расстрела американскими школьниками своих соучеников в Littlestone А. Генис сделал беспрецедентный вывод: им, оказывается, не хватало отрицательных впечатлений, – вывод, не менее страшный, чем само событие. Т.е., о нехватке в мире зла – надо добавить.

С 20 по 24 мая

Конференция в ИМЛИ: «Пушкин через 200 лет». За председательским столом те же пушкиноведы: акад. Е.П. Челышев и Ф. Кузнецов, А. Панарин, специалист по «четвертичной цивилизации» досуга (по французам Дюмазедье и Фурастье), теперь увлекся, согласно моде, евразийством, и описывал поэта в этом свете; заслуженный В. Непомнящий заявил о противопоставлении двух культур: западной, «рождественской», и восточной, православной, «пасхальной» (Но какое же Воскресение без Рождества? Нет, с миром явно что-то происходит.)

После моего доклада, где я попыталась подчеркнуть не-тождественность понятий «покаяние» и «раскаяние», Валя подошел ко мне объясняться. Хорош человек, полезнейший пушкиновед, но элемент нетрезвения из-за своей роли уникального просветителя (что истинная правда) приводит его к комичным аргументам: он прав, потому что «говорит от имени самого Пушкина». Но Пушкин свидетельствовал о неизживаемой совести – «змеи сердечной угрызенье», памятные строки которой не смываются.

Приехал из Германии дорогой друг иконописец Саша (Столяров), воскрешающий для немцев их древних святых. Омрачен состоянием нашей Церкви, я – состоянием интеллигенции. Саша огорчался ничтожным духовным настроением Василя Быкова, с которым бок-о-бок жил в Белоруссии.

В Германии сегодняшний человек порабощен диктуемым СМИ «общим мнением», не имеет возможности свободно высказаться. Ни в какое сравнение этот конформизм не идет с «тоталитарно-идеологическим» прессом в брежневские (разумеется, не более ранние) времена. По сравнению с нынешним германцем наш человек даже тогда был невероятно свободен. В письме к Саше я резюмировала итоги своей жизни: жила, как птица небесная, не заметив, как будущее превратилось в прошлое Неизвестно, на чем держусь в житейском пространстве. Он меня невероятно подбадривал.

Ира недавно сообщила свои ламентации, но не о себе, а о всеобщем: «Народ не выдержал испытания кошельком», я в ответ: «А интеллигенция – свободой, политики – властью».

Вечером Саша звонил из Сергиева Посада, оказывается, он незаметно присутствовал на конференции по Пушкину и сказал: что здесь он услышал от нас двух, меня и И. Сурат, – то, чего больше нигде не услышит. (Ира еще не выступала). Мне понравилось живое выступление В. Микушевича, правда, не обошлось без странностей с фрейдистским оттенком.

А в целом, в Москве Пушкин, вроде бы, поставлен на службу евразийству, а в СПб – плюрализму и структурализму, да и фрейдизму (А. Жолковский и Б. Парамонов). Ира, посетившая конференции в обеих столицах, сказала, что она побывала в двух отсеках ада.

20 июня

По СМИ говорили об «искусстве молодых», Но, по сути, оно есть искусство душ состарившихся, расслабленных (хотя и претенциозных), ибо не тратящих усилий для понимания целого, сути, и сосредоточенных на одной вырванной и гиперболизированной черте предмета для самовыражения. Вспоминается эссе Г.К. Честертона «Могильщик», где автор, применительно к мыслительной области, замечает подобный же феномен однобокости и выдвигает формулу «полоумный импрессионизм философов». По поводу некоторых новых, «вырожденческих», по слову Иры, романов, она объяснила, что авторам стараться не для чего, потому что между умным и заумным читатель уже не может провести черту.

С 1 по 3 июля

Международная конференция в фонде Солженицына «Пушкин в зарубежье».

После конференции, где выступал и Никита Струве, на обеде в пушкинской квартире мы с ним разговорились и нашли много «общих точек»: о ситуации, а по сути – о крушении журнала «Новая Европа» из-за расхождения русской и итальянской, склонной ко всеядности, редакций. «Без вас, – заключил Струве, имея в виду