Незримые тени - Дея Нира

облизнул пересохшие губы, борясь с тошнотой. Но это было уже неважно. Сейчас он встанет, сейчас. Клара, видя его усилия, покачала головой, подхватила под руку, чтобы помочь подняться.

– Когда родила?

– Да вот, перед самым рассветом. Немного погодя первого луча солнца.

– Ну, идем же. Помоги мне.

Первым делом смотритель обнял жену и расцеловал, но она с каким-то страхом отшатнулась от него и слабо кивнула, махнув в сторону, где под зеленым пологом стояла деревянная колыбель.

Дети были премилые. Розовые комочки, туго спеленатые, мирно дремали, тесно прижимаясь друг к другу, словно котята.

– Надо бы у плотника вторую заказать? – шепотом произнес смотритель, обдавая стойким перегаром экономку.

Клара посмотрела на близнецов.

– Можно. Но так-то им спокойнее. Как в утробе вместе были, так и тут. Жалко разнимать.

– Так-то так. Но нехорошо мальчику и девочке вместе спать, пускай даже они брат и сестра. Не дай Бог чего…

Петер осекся, прикусив язык, чтобы не пустить грех в мысли, не произнести вслух дурное и тем самым накликать беду. Однако вскоре оказалось, что эти страхи вполне могли сбыться.

Всякий раз, как девочку уносили искупать или покормить, выражение лица у мальчика менялось. Смотритель не мог взять в толк, мерещится ему этот угрожающий взгляд или всему виной выпитая тайком лишняя рюмка.

Он присматривался к ребенку, доказывая себе, что младенцы не умеют думать, что они слишком невинны, чтобы различать хорошее и плохое. Да и что плохого было в том, чтобы понянчить маленькую Софию, поиграть с ней? Она всегда так радовалась, когда отец брал ее на руки и возился с ней. Не то, что Деметрий, взгляд которого менялся с настороженного на колючий и вопрошающий.

Видеть у обычного младенца суровое выражение лица было слишком необычно, странно, даже пугающе. Ведь все младенцы такие улыбчивые и трогательные. Ну, просто ангелы!

Деметрий не походил на ангела. Разве что в те минуты, когда он чувствовал, что София спит рядом, лицо его приобретало какое-то одухотворенное выражение, которое сразу исчезало, стоило разлучить брата с сестрой на время. Он принимался смотреть по сторонам, насколько это позволяло его физическое развитие, ища взглядом сестру. В этом взгляде была тоска, неуверенность… Смотритель мог поклясться в этом: подобное никак не укладывалось у него в голове!

Взгляд Деметрия был слишком взрослым, все понимающим. Будто смотрели глаза опытного, познавшего жизнь человека.

Бояться младенца, пусть даже такого необычного, казалось верхом бессмыслицы и глупости, но смотритель не мог заставить себя преодолеть ощущение, что сын не сводит с него глаз, словно угрожает ему и своим молчанием говорит гораздо больше. Поэтому мужчина все реже брал его на руки, испытывая смесь неприязни и чувства вины, не решаясь признаться окружающим в своих подозрениях.

Его жена, стоило ей оправиться после тяжелых родов, слезно просила его больше не заводить детей, просиживала у окна в кресле с вышиванием, глядя на океан отрешенным взглядом и глубоко вздыхая.

Иногда она брала из колыбельки Деметрия и ходила с ним взад-вперед по комнате, тихонько напевая детскую песенку, затем укладывала обратно, забывая о нем на несколько дней, чтобы потом снова вспомнить о его существовании. К Софии она почти не притрагивалась, да в этом почти не было нужды, потому как малышку окружил вниманием отец, который все свое свободное время проводил рядом с ней.

В погожий день он непременно брал девочку на прогулку, заботливо укутав ее, показывал океанский берег, рыбацкие лодки и расстилающийся голубой горизонт. Поднимался он с ней на маяк, рассказывая о важности своей работы, о власти огня над тьмой и о том, что потерпевшие кораблекрушение не обретут покоя в воде и обречены на бесконечные странствия. Потому что люди вышли из земли и упокоиться должны в этой самой земле. Ночью можно услышать или даже увидеть тех, чьи тела поглотила морская пучина. Теперь их блуждающие души безмерно страдают, прикованные к месту своей гибели.

– Забиваешь ребенку голову страшными сказками, – ворчала экономка, – вот, пугать вздумал. Ты ей про Святую Мать и Младенца расскажи. Для христианской души-то оно лучше.

Петер соглашался. Он был крещен и ходил в церковь. Но при этом часть его сознания оставалась глубоко языческой, уходящей корнями в неведомое прошлое, о чем не говорилось в Библии. Это были сказания, передающиеся из уст в уста, легенды, возникающие не то от неуемной людской фантазии, не то от невероятных чудес, пережитых когда-то.

Конечно, смотритель никогда не сомневался в церковных устоях: он бы не осмелился и предположить, что церковь ошибается насчет устройства мира. Просто на протяжении своей жизни он не раз сталкивался с необъяснимыми вещами, которые приходской священник называл одинаково – «дьявольскими проделками». Неясное внутреннее смущение, а также и уважение к Богу, страх перед ним не позволяли сомневаться, что все необъяснимое, скорее всего, результат деятельности коварного Люцифера.

Софии, по всей видимости, весьма приходились по вкусу отцовские рассказы. Возможно, она была еще мала, чтобы представить пугающие картины об утопленниках, морских ведьмах и чудовищах, или ей просто нравился тембр голоса рассказчика. Он и успокаивал, и завораживал, потому как девочка всегда внимательно слушала все, что отец ей говорил.

Едва научившись стоять на ногах, София следовала за ним по пятам всюду, куда бы он ни ходил по дому. Деметрий, чувствовавший исходящую неприязнь от отца и равнодушие матери, отвечал им взаимностью: они были ему безразличны. В детской он старался подобраться поближе к сестренке, играя с ней, или зачарованно наблюдал, когда отец брал ее на руки, чтобы прочитать книжку.

Мальчик также усвоил, что если Софию переодевают, а отец набрасывает куртку, то это значило длительное расставание. Для Деметрия даже минута, проведенная вдали от сестры, казалась мучительной. Он мог бы плакать, кричать, выражая свое негодование, но такого никогда не случалось.

Всю боль и одиночество своего сердца Деметрий скрывал с удивительной, несвойственной маленькому ребенку стойкостью.

Как-то в одну из редких минут, когда мать стояла с ним у окна, машинально поглаживая по волосам, Деметрий заметил, что отец направляется с Софией через маленький сад к берегу.

Стоило смотрителю забрать из комнаты дочь, Деметрий бросался к креслу, взбирался на него, опираясь ручонками на подоконник, чтобы оттуда следить за ними. Мог ждать часами, не покидая кресло, пока в поле зрения снова не попадал взрослый мужчина с ребенком.

Он не улыбался, не хлопал по стеклу ручкой от счастья, никак не проявляя своего восторга. Внешне ничто не выдавало его радости, но внутри все ликовало: отец поднимался по ступеням дома, подбрасывая вверх хохочущую Софию.

Казалось бы, мальчик должен был ревновать, страдать от недостатка родительской любви. Но на самом деле, Деметрий ощущал себя вполне счастливым только от того, что сестра находилась рядом. И когда отец уделял внимание