Остров Пирроу - Александр Шаров

Набережная Магнолий ограничена слева невысоким мраморным парапетом. За ним открываются отлогие пляжи, покрытые золотистым песком, и дальше, за кромкой прибоя, спокойное море, зеленовато-синее в этот ранний час, чуть подкрашенное розовым. А справа, за шпалерами магнолий, пальм и платанов, в некотором отдалении друг от друга возвышаются отели: стекло, бетонные плоскости, веранды под цветными тентами, дикий виноград, поднимающийся по стенам.

Джентльмен с бакенбардами шел не торопясь, зорко глядя по сторонам. Время от времени по мраморным ступеням сбегали к пляжам стройные девушки в модных купальниках под развевающимися халатиками. Человек с бакенбардами провожал девушек продолжительным, почти отеческим взглядом.

Между тем время шло, пассажиры лайнера сворачивали один за другим в ближние отели, и человек с бакенбардами вдруг заметил, что остался совершенно один на широком проспекте, затененном пальмами. Улыбка сошла с его лица. Он вытянулся, как бы вырос, решительно свернул в узкий переулок, остановился перед невзрачным одноэтажным коттеджем с крошечной вывеской «Пансион мадам Мартинес» и, распахнув дверь, подошел к конторке, за которой сидела сама хозяйка — полная женщина, в нестаром, еще миловидном лице которой угадывались доброта и спокойствие.

— Номер! — коротко бросил человек с бакенбардами.

— К величайшему сожалению, синьор, — не поднимая головы, мягким грудным голосом отозвалась хозяйка, — все двенадцать номеров моего маленького заведения уже заняты.

— Тогда мне придется взять номер тринадцатый, — резко и быстро проговорил человек с бакенбардами. — Ничего, я лишен предрассудков. Пишите: Жан Жаке, негоциант из Манилы. Поторапливайтесь, синьора. Готово? Теперь проводите меня…

— Не знаю почему, но я механически выполнила все требования странного клиента, — вспоминала впоследствии синьора Мартинес. — Я записала продиктованное имя и пошла впереди по коридору, знакомому мне каждой щелочкой паркета и каждой царапиной на стенах вот уже двадцать лет, с тех пор как мой бедный муж безвременно погрузился в океанские волны и я вынуждена была открыть пансион. Я сделала сто семнадцать шагов, то есть прошла весь коридор, остановилась и уже хотела сказать: «Вот видите, синьор, к сожалению, я располагаю только двенадцатью номерами», — но взглянула и промолчала. Рядом с дверью номера двенадцатого, обитой тисненой голубой кожей, я увидела еще одну дверь, грубого черно-красного цвета, с эмалированной табличкой, где значился номер 13.

Я чуть не потеряла сознание от потрясения, вызванного необъяснимым явлением, — ведь я только женщина, и женщина слабая, подверженная мигреням и обморокам, особенно после кончины бедного моего супруга, покоящегося без святого причастия на дне океана, — но синьор, назвавший себя Жаном Жаке, грубо прикрикнул: «Отворяйте номер! Живо!» Я вынуждена была выполнить его приказание, тем более что обнаружила у себя в правой руке ключ, который я не захватила и не могла захватить в конторке.

Войдя вместе со мной в комнату — внутри она отличалась от других помещений пансионата только той же грубой черно-красной расцветкой стен, — Жан Жаке стал раздеваться, не обращая внимания на стыдливость, свойственную каждой особе женского пола, особенно вдовам.

Я отвернулась. Мне вдруг показалось, что от черно-красных стен веет жаром, у меня даже мелькнуло опасение: не начался ли пожар? Впоследствии доктор Базиль Бернардо, врач, пользующий меня, объяснил, что ощущение, будто тебя окунули в чан с варом, возникает из-за расстройства вегетативной нервной системы, вызванного выпавшими на мою долю испытаниями. Затем я почувствовала будто ледяной компресс на сердце.

— Виски! — сказал странный постоялец.

— С содовой? — спросила я.

— Чистое! — ответил он.

Когда я вернулась в номер, синьор лежал на кровати раздетый, только в спортивных трусах, белых с черно-красной каймой, и в белых туфлях с черными лакированными носками.

— Не удобнее ли синьору сбросить обувь? — спросила я.

— Нет, синьору это было бы крайне неудобно, — с неуместным смехом ответил он.

Я пожала плечами и вышла. Через час он появился перед конторкой — свежевыбритый, в отлично отглаженном летнем чесучовом костюме с черновато-красной гвоздикой в петлице. Букет таких же гвоздик он протянул мне. Я приняла подарок: хозяйка, особенно если она бедная вдова, должна быть предупредительна с постояльцами.

Перебивая мадам Мартинес, которая охотно и со всеми подробностями делилась воспоминаниями, я спросил:

— Заметили вы в нем нечто роковое?

— В Жане Жаке? О нет. Сперва, правда, он показался грубоватым, но потом, очень скоро… Даже сейчас я повторю, что он производил чарующее впечатление, живо напоминая покойного супруга, когда тот…

— Значит, вы утверждаете, что ничего рокового в нем не было?

— Решительно ничего. Скорее в нем было нечто, заставляющее подчиняться. И подчиняться охотно. Когда, протянув гвоздики, он сказал: «Синьора, вы окажете честь проводить меня к источникам», — я сразу поднялась и пошла, даже не вызвав горничную, обычно меня заменяющую. Просто поднялась и пошла.

— По дороге он с вами говорил?

— Ну разумеется. Всякий милый вздор. Впрочем… одна или две фразы запомнились мне. Когда мы вышли на бульвар Плистерона, Жаке взял меня под руку… От его прикосновения осталось ощущение одновременно ледяного и раскаленного. Он взял меня под руку и сказал: «Прелестная синьора, две точки налицо: МВ и Плистерон. Что же представляет собой третья точка? Отвечайте не думая». — «Камни?!» — не знаю почему, вырвалось у меня. «Камни?! — повторил он улыбаясь. — Ну, конечно, вы совершенно правы. Вы гениальны, синьора. Ваш пансионат процветал бы и там не меньше, чем тут. Мы еще встретимся там». А затем он вдруг исчез, словно растворился в воздухе. Не зная, что подумать, я продолжала идти дальше по бульвару и на площади снова увидела Жаке. Он стоял у первого бассейна, рядом с золотой статуей Плистерона, и пил из кружки МВ.

Приходится прервать дышащие искренностью показания синьоры Мартинес, чтобы по личным воспоминаниям, мемуарам современников и официальным документам хотя бы бегло изобразить, как жило в то время Независимое Президентство в целом, а также его столица — город Пирроу, и особенно средоточие, сердце столицы — пирроуские бульвары.

Еще недавно город нес на себе отпечаток патриархальности, даже известного провинциализма. На бульварах, среди прекрасных, самого современного стиля зданий порой можно было встретить туземца с кольцом из слоновой кости в носу, серьгами из костей акулы в мочках ушей и копьем и луком в руках. Приезжие в те времена составляли однородную массу больных — «желтяков», если прибегнуть к возникшему в то время словообразованию. Пожилые джентльмены, мосье, синьоры, прибывшие из разных уголков мира, желтые от недуга, сгорбленные болезнями, вели размеренный образ жизни. Отдыхая после процедур на бульварах, они беседовали о различного вида камнях и о прихотливом течении болезни. Избавившись от камня, больной, не скрывая радости, спешил поделиться отрадной новостью со знакомыми и незнакомцами. «Вы только подумайте, маленький черный камушек, обкатанный, как прибрежная галька!» Все это придавало говору, постоянно звучащему на бульварах, трогательную детскость, объединяло «желтяков» братскими узами.