Винляндия - Томас Пинчон

— Минуточку, вы не знаете, почему её досье уничтожили?

— Потому нам и понадобится твоя помощь. Деньги хорошие.

— Ой бля. Йя, ха, ха, ха, вы её потеряли, вот что случилось, какой-то идиот там у вас стёр папку в компьютере, верно? Теперь вы даже не знаете, где она, а ты думаешь, это я знаю.

— Не впольне. Мы думаем, она возвращается в эти края.

— Ей нь’полагалось, Эктор, сделка этого не оговаривала. Я всё прикидывал, сколько это займёт — двенадцать лет, тринадцать, неплохо, не против, если я звякну с этим на Горячую Линию Книги Гиннесса, тут же наверняка мировой рекорд — сколько фашистские режимы держат слово.

— По-прежнему бурлишь теми же чувствами, я вижу — я-то прикидываль, ты охолянешь, может, как-то с реальностью примиришься, ненаю.

— Когда отомрёт Государство, Эктор.

— Caray[16], вот вы шестидесятники, поразительно. Аббаж-жаю! Куда ни сунься, не важно — д’хоть в Монголию! Заберись в самую глюшь Монголии, ése, и там сразу раз — и подбежаль кто-нить местный твоих лет, два пальца вверх, V тебе засветиль и верещит’: «У тя какой знак, чувачок?» — или запель «Имут гады Давида» нота в ноту.

— Спутники, все всё слышат, космос — это верняк что-то, чего ж ещё?

Мусорный мусор позволил себе нюанс мышцей рта в духе Иствуда.

— Не лицемерь, я ж знаю, ты до сих пор веришь во всю эту срань. Вы же все по-прежнему детки внутри, настоящей жизнью только тогда и жили. Всё ждёте, что та магия окупится. Не вопр, меня всё устраивает… и ты ж не ленивый, да и работы не боишься… с тобой, Зойд, я б нипочём не сказаль. Никогда не мог вычислить, до чего невинненьким ты себя считаль. Иногда прямо вылитый хиппейский музыкант-побродяжник, по многу месяцев враз, точно ни дуба никак иначе никак не зарабатывала Прям поражаль меня.

— Эктор! Прикуси уже язык! Ты мне гришь, я — ничего я не был невинным, чтоб я святого всё то время из себя корчил?

— Тебя корчиля примерно, как и всех вокруг, напарник, извини.

— Вот же ж.

— Я ж тебя не пыршу повзрослеть, но хотя б иногда, пожальста, спроси сам себя, лядно: «Кто спасся-то?» Вот и всё, оч-просто: «Кто спасся?»

— Чего-чего?

— Один ПД[17] в очереди у «Томми» — бургера ждаль, один поцапалься на парковке не с тем господином, один курвырнулься в далёкой земле, тэ-дэ, больше полявины в бегах нынче, а ты уж так далеко поехаль, что и не видишь ни шиша, вот что сталё с твоим счастливым хозяйством, против спецназа ты лючше держалься. Просто наедине со своими мыс’сями, Зойд. В виде упражнения, типа меленькой такой дзэнской медитации. «Кто спасся?»

— Ты, Эктор.

— Ay se va[18], да лядно те, своему старому compinche[19] сердце разбиваешь. Я тут думаль, ты всё знаешь, а оказьвается, нихера. — Ухмыляясь — растянутая и жуткая рожа. Сильнее, чем сейчас, Эктор никогда не жалел себя, этого выдвигаемого им предположения, что из всех падших он пал больше прочих, не только по расстоянию, но и по качеству спуска, начав давным-давно изящным и сосредоточенным, как парашютист в затяжном прыжке, но — процедура с тостадой тут мелкая улика — чем дольше падал, тем больше терял профессиональную сноровку, меж тем как его навыки полевого агента ухудшались. Он постепенно начал, за все эти годы падения, просто полагаться на то, что входит на объект, пробует нейтрализовать, кто б там ни оказался, применением репертуара нападений, который по-прежнему в себя включал номера в диапазоне от оглушения до полного уничтожения, а если в кои-то веки его поджидали и успевали сделать первый ход, ay muere[20], жалость-то какая. Эктор, к несчастью, знал, что это и близко не самурайское состояние всегда на том совершенном краю, где готов умереть, такое чувство он познавал лишь несколько раз в жизни, давно. Ныне же, когда бойцовские таланты его подводили, всё похожее на простой порыв или волевое желание с такой же лёгкостью могло оказаться развитой ненавистью к себе. Зойду, великому идеалисту, нравилось верить, что Эктор помнил всех, в кого когда-либо стрелял, попадал, промахивался, кого привлекал, допрашивал, винтил, надувал — что всякое лицо закладывалось в досье его сознания, а жить с такой историей он мог, лишь рискуя собственной задницей злыдня, повышая ставки по мере углубления в карьеру. Теория эта, по крайней мере, отвлекала Зойда и не давала валяться и вынашивать планы покушения на Эктора, как это, что хорошо известно, делали другие, тратя впустую часы своей потенциально продуктивной жизни. Эктор был такой разновидностью головореза, чьим идеальным убийцей был бы он сам — только он мог подобрать наилучший метод, время и место, и только у него для этого дела были б лучшие мотивы.

— Так, дай-ка угадаю, я вродь-как должен быть сигналом оповещения, каким-нить невидимым лучом засветить, чтоб она вошла и его прервала, чтоб у тебя было преимущество в несколько минут, а меж тем прерывают меня, или, если вдуматься, даж ломают, что-то типа?

— Вовсе нет. Ты можешь и дальше себе жить как обычно, какова б твоя жизнь ни быля. Никто тобою не рульит, ты никому не доклядываешь, мы тебе не звоним, если не надобишься. Надо лишь быть тут, на месте — быть собой, как тебе, вероятно, раньше и советоваль твой учитель музыки.

Тормозит, подумал Зойд, на него не похоже, да что с парнишкой сегодня не так, он же со всем на свете на шаг впереди?

— Ну звучит-то плево, и хочешь сказать, мне и платить за это будут?

— Шкаля Особого Сотрудника, может, даже премиальные.

— Раньше была двадцатка, насколько мне помнится, пожамканная и тёпленькая из бумажника какого-нибудь агента, что его пацан ему на Рождество задарил…

— Ещё б — а нынче сам увидишь, Зойд, оно заходить может и далеко в небольшие трёхзначные числя.

— Минуточку — премиальные? За что?

— За что не.

— А мундир мне можно, бляху, ствол?

— Соглясен?

— Херня, Эктор, ты мне выбор даёшь?

Федерале пожал плечами.

— Страна-то свободная. Господь, как его зовут у нас в конторе, создаль всех нас, даже тебья, со свободой воли. По-моему, дикость, что ты даже не рвёшься про неё разузнать.

— Ну и сентиментальный ж ты омбре, Купидоша приставучий. Ну, может, здесь ты меня поймёшь — у меня много времени заняло добраться дотуда, где я в её смысле теперь, а ты хочешь меня отправить обратно в самую гущу, но прикинь, не желаю я туда и во всём этом бултыхаться.

— А детка твоя как?

— Вот именно, Эктор. Как там она? Мне сейчас в аккурат нужны ещё советы федерального агента о том, как мне растить собственного ребёнка, мы уже знаем, как вам, рейганатам, небезразлична ячейка общества, по одному лишь тому, как вы с ней вечно ебётесь.

— Может, в конце концов, ничево и не выйдет.

— Похоже, — Зойд аккуратно, — ты многовато тратишь на одно давнее федеральное дельце, о котором все забыли.

— Видель бы ты, сколько. Может, всё делё далеко не только в твоей бывшей старушке, дружочек.

— Далеко ль далеко?

— Я раньше за тебя переживаль, Зойд, но теперь вижу, можно и расслябиться, раз вазелин юности стёрли с объектива твоей жизни слябым раствором моющего средства времени, когда оно утеклё… — Эктор ссутулился в зомоскепсисе, сиречь созерцании супа. — Надо бы взять с тебя за консультацию, но я уж глянул на твои ботинки, поэтому пока бесплятно. — Он чего, считывает странные послания супа? — Твоя бывшая, вплёть до того, как ей обрезали бюджет, жиля в подполье Государства, не типа стариков Синоптиков или прочих, а? но некий мир, о котором гражданские на поверхности, на сольнышке и все в своих счастливых мыс’сях, и никакущего понятия не имеют… — Эктор обычно бывал слишком невозмутим и слишком никого за лацканы не хватал, но теперь вот что-то в голосе его, ходи Зойд в пиджаке, вероятно, предупредило б о такой попытке. — Ничего похожего на эту срань по Ящику, совсем ничего… и холёдно… холядней, чем тебе хотелёсь бы вообще знать…

— Коль-так, я без проблем не буду мешаться под ногами, спецом у тех, с кем она нынче водится, а тебе, друган, большой удачи.

— Не это вот мне от тебя надо, Зойд, ты ебанут точно так же, как обычно, а к тому ж подлецой обзавелься.

— Не подлей старого прокисшего хиппи, Эктор, такого вокруг навалом.

— Вы ж, киски, сами подставляетесь, — присоветовал Эктор, — так никто б из вас тогда и не ныль, раз в такую даль забрались, тут всё чисто по-делявому, и мы оба наваримся, только сиди тихо, а я всё сам.

— Надеюсь, тебе да или нет прямо тут же не требуется.

— Время важно, ты тут не один такой, кого мне координировать. — Печально покачал головой. — Мы с тобой по разным бульварам катаемся уж не первый год, ты мне хоть одну открытку на Рождество присляль, спросиль, как там Дебби, как детки, что у меня с сознанием? Может, я в мормоны подалься, почём тебе знать? Может, Дебби меня улямала на выходных съездить на духовный семинар, и там вся жизнь у меня изменилясь. Может, и ты бы даже подумаль о собственном духе, Зойд.