Патриарх Гермоген - Дмитрий Володихин

Итог: скорее всего, Гермоген — выходец из провинциальной городской среды, то есть из небогатых дворян или посадских людей. Таковы наиболее вероятные варианты.

Пришло время вернуться к первой твердо установленной дате в биографии Гермогена: в 1579 году будущий патриарх служил священником-бельцом в посадском храме Казани.

Для того чтобы продолжить повествование, следует прежде сказать несколько слов о том, на каком историческом фоне протекала жизнь православного духовенства в этом крае.

О, чрезвычайно сильно отличалась она от размеренного покоя, доставшегося на долю священников и монахов коренной Руси!

В центральных областях державы иным было очень многое. Прежде всего, ординарный труд иерея — богослужения и требы — вовсе не сопрягался с риском для жизни.

А Казань… В 1552 году ее взяли штурмом войска Ивана IV. Ту победу многие исторические публицисты и даже настоящие ученые воспринимают как завершающий акт присоединения огромной области к Московскому царству. Правда же состоит в том, что взятие Казани явилось лишь первой страницей в книге покорения большой многолюдной области.

Мечети в городе были закрыты, создание новых оказалось под строгим запретом. Значительное количество татар выселили за пределы бывшей столицы ханства. Каменный кремль стал резиденцией русских воевод. Гарнизон составили стрельцы, пушкари, дворяне. Появились первые православные храмы. Возникли первые монастыри. Часть татар крестилась, обретя православие.

Но укрепление позиций Руси, а с нею и христианства неуклонно происходило только на территории самой Казани, да еще в Свияжске — старом оплоте русской мощи, прежнем форпосте Москвы. Совсем иначе жила земля Казанская за пределами двух городов.

Десятилетие за десятилетием она полыхала большими восстаниями. Вооруженная борьба шла с переменным успехом. Порой казалось: еще немного, и Россия упустит Казанскую землю, опять станут править ею ханы.

Несколько больших походов русской армии на казанские земли в 1550-х годах отнюдь не решили проблемы, хотя имели характер крупных тактических операций и сопровождались значительными потерями. Иван IV, четверть века бросавший лучшие силы на войну в Ливонии, до самой своей смерти в 1584 году не сумел «замирить» огромную Казанскую область. Ему просто не хватало воинских ресурсов. На закате его царствования там вновь вспыхнул огонь беспощадной борьбы. Лишь при царе Федоре Ивановиче удалось ликвидировать громадный очаг мятежа в Казанском крае. Несколько раз полки, отправленные против «луговой черемисы», вступали в масштабные боевые действия. Окончательный успех принесла трехполковая армия во главе с князем И.А. Ноготковым{34}. Он огнем и мечом прошел по черемисским улусам. Такой разор, кажется, сломил волю черемисы к сопротивлению. Область покорилась.

Но в центре державы не без основания ждали новых мятежей. Действительно, волнения случались и позднее. 1592 год окунул те же самые черемисские области в новую пучину беспорядков.

Не надеясь на одну вооруженную силу, московское правительство прибегло к испытанному средству. Русские принялись усердно строить крепости, ставить туда гарнизоны, сооружать храмы, выводить на новую землю собственное население. Крепости разрастались в городки, городки — в города, а те становились мощной опорой Московского государства на территории завоеванной страны. Только таким способом удалось утвердить власть российских государей.

Гермоген, а прежде того Ермолай, всё это видел, жил в этом. Одна кровавая бойня за другой проходили перед его глазами и, как знать, не с его ли участием. Жизнь простого приходского попа на земле, еще недавно подчинявшейся чингизидам, долгое время оставалась делом опасным. Иногда она по необходимости превращалась в настоящий духовный подвиг.

Православному иерею следовало прилагать все силы для обращения покоренного населения в христианство. Но каждый решительный шаг мог завершиться расставанием с жизнью, пожаром в доме, гибелью близких… да чем угодно. Миссионеру тех лет требовались недюжинная твердость, редкая отвага и беззаветное упование на Бога. Он не мог позволить себе уныние. Дело не только в том, что уныние — тяжкий грех. Выжить в столь суровых условиях и выполнять свой долг как надо мог лишь тот, кого ни одно несчастье не лишило бы веры и надежды. Православный иерей в Казани времен Ивана Грозного, Федора Ивановича да и Бориса Годунова должен был чувствовать себя воином Христовым на передовой линии духовной битвы.

Таковы условия, в которых протекали зрелые годы Гермогена. Характер его, вера, ум проходили закалку огненной купелью и ледяной землей чужбины. Год за годом святитель учился тому, как вести себя, без конца встречая ожесточение, насмешки и прямое сопротивление, как стоять в истине, когда вокруг большинство ей противятся.

Неизвестно, когда именно Гермоген обосновался в Казани.

Существует версия, согласно которой он жил там до взятия города полками Ивана Грозного (чуть ли не отец его там поселился!){35}. Ссылаются даже на некое «глухое предание», согласно которому Гермоген — уроженец Казани{36}. Настолько, впрочем, глухое, что его источник никем не указывается.

Подругой версии, Гермоген вошел в город вместе с победоносными русскими войсками. Протоиерей Николай Агафонов предположил даже, кем именно являлся молодой человек, участвовавший в осаде 1552 года. По его словам, Гермоген-Ермолай мог числиться ратником, а мог — «чтецом или пономарем одного из трех походных шатровых храмов, находившихся при войсках, осадивших Казань»{37}.

Однако и первая гипотеза, и вторая не имеют под собой ничего, кроме желания их создателей хоть как-то представить юность святого. Источники не позволяют ответить на вопрос, был ли Гермоген участником казанского взятия, тем более был ли он жителем города еще до присоединения его к России.

Можно привести лишь самые общие соображения.

Во-первых, трудно представить себе, что русский православный человек поселится во враждебной Казани, когда по владениям хана рассеяны десятки, если не сотни тысяч пленников — бывших подданных московского государя, обращенных в рабское состояние.

Во-вторых, одно из сочинений святителя содержит описание большого казанского пожара; автор замечает, что огненное бедствие случилось «по взятьи града в 26 лето, яко достовернейши сами видехом»{38}. Звучат его слова двусмысленно: Гермоген называет себя достовернейшим очевидцем… то ли пожара, то ли взятия Казани. По форме высказывания больше похоже на второе. Это, разумеется, всего лишь косвенный аргумент, но он — в «копилку» гипотезы, согласно которой Гермогена привела в Казань осада 1552 года.