Мент. Одесса-мама. Книга 2 - Дмитрий Николаевич Дашко

Мы обговорили ещё несколько второстепенных моментов, потом он засобирался домой. Я проводил его до выхода и вернулся в комнату, где Настя по моей просьбе уже подготовила бумагу и чернила.

Мне предстоял долгий и мучительный процесс творчества.

— Не буду тебе мешать, — сказала она, поцеловав меня в затылок.

— Спасибо!

— Ты, главное, не сдавайся! Всё, пока! Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, солнышко!

Она нырнула под одеяло, а я в глубокой задумчивости посмотрел на идеально белый лист бумаги.

На секунду ощутил лёгкий приступ сожаления — зачем с этим связался? Оно тебе надо?

Надо, решил я для себя. А пресловутая проблема чистого листа решается простым как лом в разрезе способом — первой же пришедшей в голову фразой или сценой. Дальше будет легче. Тем более и персонажи и сюжеты уже начинали оживать у меня в голове. Бери да записывай!

Библия персонажей родилась на ура! Тут и особо придумывать не было нужды. В качестве главгероя вывел себя любимого, вывернув на максимум геройский героизм и подкрутив недостатки. Добавил помощника и, памятуя о просьбе Доры, помощницу — эдакую Анку-пулемётчицу, которая как и почти все мои герои, прошла через горнило Гражданской.

Кого не хватает? Ну, конечно, мудрого начальника. Примите и распишитесь, благо тоже имелось с кого срисовать.

Чтобы команде жизнь мёдом не казалась, добавил ещё и полуотрицательного персонажа. С виду он правильный и говорит умные вещи, а в душе — редиска и вообще нехороший человек, только мы это ещё не поняли. Его задача — ставить подножки героям.

Ох, такого добра я тоже насмотрелся за годы службы. Сколько они моей крови выпили — не одно ведро.

Ну вот, с «Библией героев» покончено. Теперь сюжет.

Через час у меня уже был довольно чёткий и ясный план — на языке киношников он называется синопсисом, где я конкретно прописал кто, где, с кем, как и почему.

Я ещё раз пробежался по тексту. На первый раз вроде неплохо, завтра наверняка ещё найду что скорректировать, а так… вполне для непрофессионального автора.

Довольный собой я потушил свет и лёг спать. Вот только соскучившаяся Настя не дала мне заснуть сразу.

Глава 5

Следующий день был по графику выходным. В идеале надо было поваляться в постели, понежиться, пообнимать Настю, да просто выспаться и привести нервы в порядок, но… труба не просто звала, она орала круче Иерихонской.

Я медленно и аккуратно сполз с кровати, стараясь не потревожить супругу, но у неё всегда был чуткий сон.

— Встаём? — сразу проснулась Настя.

— Доброе утро! Не хотел тебя будить…

— Доброе утро! Всё хорошо. Я уже проснулась.

— Тогда подъём! На зарядку становись!

После утренней зарядки и импровизированного душа (Настей поливала меня из ковшика чуть тёплой водицей), я снова засел за писанину, пока мои любимые женщины готовили завтрак.

Только долго работать не получилось: с кухни восхитительно запахло сырниками и кофе. И то и другое Настя и Степановна делали круче любого ресторана. А если учесть, что к сырникам ещё и подавалось вкуснейшее малиновое варенье… М-м-м…

Из-за обеденного стола я встал, изрядно прибавив в весе, поблагодарил за прекрасный завтрак, получил поцелуй от Насти и опять вернулся к писательским делам.

Сюжетная линия есть, герои прописаны — осталось накидать поэпизодник: то есть детальный план по сценам. Мне ещё приходилось учитывать специфику немого кино и главный принцип сценарного искусства: не рассказывать, а показывать. То бишь особенно в этом случае: минимум реплик и диалогов, а это весьма и весьма ограничивало мои возможности.

Но нет таких высот, которые не покорят ментовские упрямство и натиск, помноженные на желание найти преступника, протоптать дорожку к Папе, ну и заодно — немного заработать для семьи. Гонорар нам точно будет не лишним.

Чтобы история выглядела поинтересней, разбавил её несколькими забавными ситуациями из жизни, само собой не доводя их до фарса. Комедии в планах у меня не было.

После не менее сытного и вкусного обеда немного погулял с Настей по Одессе, радуясь скорому приходу лета. Всё-таки красивый город, этого не отнять. Чувствуется в нём и имперский дух и купеческий размах, и это несмотря на голод и разруху, последствия которой никуда не делись.

Первый драфт (на человеческом языке — вариант) сценария был готов уже к вечеру, а утром, доложившись непосредственному начальнику Кабанову, что товарищ Барышев отправил меня поднимать с колен отечественный кинопром и вообще всячески содействовать культуре, поехал показывать результаты труда Якову Абрамовичу.

Чтобы не упасть ему как снег на голову, предварительно предупредил его по телефону.

— Так быстро? — изумился он.

— Ну, а чего кота мучать! Так как — могу к вам приехать?

— Конечно-конечно, Григорий Олегович! Буду вас ждать, — довольно тепло отозвался Корн. — Заодно познакомлю вас с одним очень хорошим человеком. Уверен, вы найдёте общий язык.

Когда я приехал, в кабинете директора киностудии уже находился интеллигентный мужчина средних лет с густыми чёрными бровями и гладкой, выбритой до блеска, головой.

— Борис Лоренцо! — представился он.

Одет он был в слегка мешковатый костюм: то ли с чужих плеч, то ли товарищ Лоренцо порядком исхудал. Горло сдавил тугой узел галстука.

В сравнении с ним я смотрелся крестьянином от сохи, пусть на мне тоже были пиджак и брюки, но я никогда не умел их носить с дворянским лоском, а уж галстуки ненавидел всеми фибрами души.

— Борис — театральный деятель и сценарист, — с гордостью произнёс Корн. — Наш первый фильм «Шведская спичка» был снят по его сценарию.

— Ну, скорее по рассказу Антона Павловича… — поиграл в скромность товарищ Лоренцо.

— А ещё Борис Яковлевич режиссировал некоторые сцены в картине, так что он может оценить ваш труд глазами и сценариста и режиссёра. Покажите ему, пожалуйста, что вы написали…

Особого энтузиазма по отношению ко мне со стороны товарища Лоренцо не наблюдалось по вполне понятным причинам. Я для него был никто, какой-то мент, у которого вдруг взыграли творческие амбиции, почти гарантировано — графоман. Тратить на такого драгоценное время жалко, но приходится подчиняться, раз уж начальство приказало.

Поскольку особо фундаментальным мой труд не выглядел: два десятка страниц убористого и не особо разборчивого почерка (была мысль отдать девчонкам машинистам, чтобы те перепечатали, но потом я её отбросил), Корн предложил устроить читку прямо