Рассказ лектора - Джеймс Хайнс

Бриджит О'Ши, рослая красивая ирландка, дочь рабочего из Чикаго, училась танцевать, пока не выяснилось, что для балета она слишком высока, а для шоу-бизнеса недостаточно вертлява. После этого Бриджит, бросив художественное отделение ИГУЭ, пошла работать в цветочный магазин. Она уверяла, что в ней есть нечто такое, что передается в их роду по женской линии вместе с преждевременной сединой и артритом. Нельсон влюбился в нее промозглым октябрьским вечером. Они стояли рядом, и Бриджит сказала, что в такую же ненастную ночь, когда умерла ее бабка, слышала над отцовским домом пронзительный вой баньши.

Вскоре выяснилось, что и пилить она умеет, как всякая ирландка. Идеологическая склока на факультете раздражала Бриджит, она не понимала, почему Нельсон не может поднапрячься и сделать хорошую работу. Нельсон и сам задумался: почему? Его товарищи медленно, но верно озлоблялись по мере того, как их врожденная симпатия к прогрессу сталкивалась с чувством собственной обделенности. Они с обидой перешептывались, что Нашему Брату Настоящая Хорошая Работа больше не светит. Некоторые, смирясь, шли преподавать в мелкие колледжи и церковные школы, чтобы до конца жизни тянуть по пять групп в семестр. Некоторые, оседлав волну постмодернизма, забросили свои серенькие диссертации о Мильтоне и Паунде и клепали новаторские работы по Доку Сэвиджу, Людям-Икс или «Стартрэку».

Нельсон избрал средний путь. К тому времени у них с Бриджит была двухлетняя дочь Клара, и сознание ответственности придало ему духа. Может быть, хорошая работа больше и не светит нашему брату, но когда она светила? Может быть, те, кто вопит «Нечестно!», просто прикрывают свою посредственность? Может быть, прав профессор Галлагер, и в научном мире все решают реальные заслуги? Джудит Энгельс научила его не биться головой в закрытую дверь. Как-то ночью Нельсон проснулся в поту: ему приснилось, что он — профессор Блант, навеки замурованный в своем кабинете.

Утром он пошел к руководителю и сказал, что «а хочет сменить тему.

— Я хочу писать про Конрада, — выпалил он. Блант заморгал. Нельсон сглотнул.

— И… и… и колониализм, — добавил он. — Я хочу писать про Конрада и колониализм.

При этих словах Блант задрожал. Подбородки тряслись, как студень, пальцы вцепились в подлокотники. Что, если Блант не согласится? Не может же Нельсон сказать: «Я решил сменить тему, чтобы не превратиться в вас».

— Я… я хочу быть чуть более современным, — выговорил он, боясь, что старикана хватит удар. — Должен сознаться, что некоторые новые веяния мне интересны.

Блант оттолкнулся от подлокотников. Он силился встать. Лицо его порозовело.

— Профессор Блант! — воскликнул Нельсон. — Вам плохо?

Блант с натугой поднялся.

— В дерзанье… — Он тянул к Нельсону дрожащую руку. Ладонь у него была мягкой и влажной, однако пожатие оказалось на удивление крепким. — В дерзанье — цель… — повторил Блант. По его щекам текли слезы.

На последнем году магистратуры Нельсон, описав полный круг, снова стал собой — жизнерадостным, влюбленным в книги, общительным, хотя и не таким наивным. Он поднабрался иронии и научился, не краснея, произносить в смешанной компании слово «фаллоцентрический». Он написал диссертацию о Конраде и колониализме, избрав золотую середину: поюжнее Альфреда Кейзи-на, посевернее Эдуарда Сайда. Получилась крепкая умная работа, сочно написанная и в меру сдобренная теорией. Идея была киплинговская: перекинуть мост между двумя мирами, старым и новым, остаться простым и честным с царями и постмодернистами, сближая их своим мудрым пониманием: Нельсон Всепримиряющий.

Деньги, которые Бриджит скопила, работая в цветочном магазине, до последнего центра грохнули на костюм, который Нельсону предстояло надеть на ежегодную конференцию англистов через неделю после Рождества. Ассоциация по изучению современного языка собиралась тот год в Чикаго. Нельсон и Бриджит остановились у ее родителей. Нельсон побывал на шести собеседованиях: в течение трех дней уверенно входил то в одно, то в другое шикарное помещение, раскованно садился и отвечал на вопросы спокойным, уверенным баритоном, не забывая говорить законченными предложениями. Умные слова он вставлял небрежно, чтобы показать себя человеком знающим, но не занудой.

В конце недели Нельсон, Бриджит, Клара и их новорожденная дочь Абигайл праздновали Новый год у родителей Бриджит в Саут-сайде. В полночь мистер О'Ши в присутствии своей огромной семьи и овдовевшей матери Нельсона встал и, опережая события, предложил выпить за профессора Нельсона Гумбольдта, доктора философии. Все закричали: «Ура!» У Нельсона защипало в глазах. Он жалел только, что отец не дожил до этого дня.

Прошел месяц-другой — никакого ответа. Еще через месяц пять университетов из шести прислали письма с вежливым отказом. «Наш брат» начал потихоньку рассасываться по маленьким учебным заведениям Вайоминга, Лас-Вегаса, Лонг-Айленда. Троечники шептались у Нельсона за спиной, что некоторые себя переоценили. Мол, приличные университеты приглашали его на собеседование только для статистики, которую подают в Комиссию по преодолению половой и расовой дискриминации, чтобы уравновесить количество кандидатов-цветных. Март перетек в апрель, апрель — в май, и даже Бриджит начала спрашивать Нельсона, что он себе думает. Она уговаривала его позвонить в последний оставшийся университет, Мидвест в Гамильтон-гровз, и спросить, не затерялся ли их ответ на почте.

— Так дела не делаются, — отвечал Нельсон, держа на руках гукающую Абигайл.

— Может, как раз так они и делаются. — Бриджит выросла в рабочей среде и смотрела на вещи практично. — Может, потому тебя никуда и не берут.

— С такими университетами, как Мидвест, — сказал Нельсон, — нельзя показывать, что тебе позарез нужна работа.

— Нельсон, тебе позарез нужна работа. — Она забрана у него Абигайл.

Однако Нельсон не звонил. Пока нет ответа, можно Надеяться. «Наш брат» дивился уже тому, что кандидатуру Нельсона вообще согласились рассмотреть. Остальные пять университетов были куда скромнее, но Гамильтон-гровз называли в одном ряду с Мэдисоном и Беркли. Именно в ном легендарном месте основатели антивоенного движения составили за чьим-то садовым столом знаменитый Гамильтон-гровзский манифест. В хорошую погоду, если принюхаться, там можно еще различить запах слезоточивого газа или горящего призывного пункта. Для постмодернистов Мидвест был столицей, где они могут разгуливать по улицам этаким Вальтером Бенжамином[40], примечать все и писать насыщенные эссе в кофейнях на Мичиган-авеню; для «нашего брата» он был недостижим, словно Оксфорд или Сорбонна. Однако Нельсон был преисполнен надежды, как Джуд Незаметный, смотрящий на огни Крайстминстера[41]. За него ходатайствовал не кто иной, как профессор Блант; препоясавшись для последнего боя, стареющий Беовульф написал Мортону Вейссману [42], своему бывшему однокашнику, а ныне старшему преподавателю в Мидвесте.

В середине мая Нельсон был нарасхват: выпускники всем миром грузили пожитки. Десять дней кряду Нельсон ходил в майке и шортах, питался пивом и пиццей, домой вваливался потный, усталый, и у них с Бриджит происходил один и тот же тягостный разговор.

— Из Мидвеста звонили? — спрашивал Нельсон.

— Нет, — отвечала Бриджит, не удостаивая его взглядом.

Наконец, однажды в пятницу вечером, последний желтый грузовик поплыл по прерии, как фургон первых переселенцев. Бриджит стояла в дверях дома и махала рукой. Клара висела у отца на ноге, Абигайл извивалась на руках у матери. Сияющий закат золотил Нельсона и его семью, ветер трепал Бриджит волосы. Они походили на благообразных колхозников с советского плаката, устремленных в светлое будущее. Бриджит отдала Нельсону Абигайл и сказала, что сегодня звонили дважды. Сначала ее отец — он договорился, что Нельсона возьмут грузчиком в док, просто чтобы перебиться, пока он не устроится куда-нибудь преподавать литературу.

— А кто второй?

— Профессор Вейссман, — ответила Бриджит. — Из Мидвеста.

— Что сказал?

В воздухе пахло навозом и зацветающей кукурузой.

— Чтобы ты ему перезвонил.

Нельсон поцеловал дочь, которая тут же загукала и потянула его за волосы. Что бы ни говорили коллеги-постмодернисты, есть такая вещь, как судьба. В жизни случаются минуты наивысшего счастья, и это — одна из них. Ветер нес запахи изобилия и нового рождения. Золотистый свет преобразил его жену и детей в лучезарных ангелоподобных созданий.

— Я позвоню твоему отцу, поблагодарю его за хлопоты и скажу, что это лишнее. — Нельсон повернулся к дому — Абигайл на руках, Клара цепляется за штанину. — Потом позвоню профессору Вейссману.

— Позвони сначала Вейссману. — Бриджит догнала Нельсона и взяла Клару за руку. — Может, он хотел отказать.