Когда сверкает молния - Александр Филиппов

За соседним столиком сидели две молоденьких девчушки. Какая необходимость завела их в этот душный и тесный ресторан, где в основном находит себе приют подгулявшая шантрапа? Девушки явно чувствовали себя не в своей тарелке, стеснительно поглядывали по сторонам с боязливостью желторотых птенцов, ненароком выпавших из родительского гнезда. Разлили по малюсеньким рюмочкам марганцового цвета дешевое вино, глотнули, морщась. За ними с показной демонстративностью наблюдал из-за соседнего столика длинный парень в ярчайшей, петушиной раскраски рубахе. Он был пьян, а потому нахален и вызывающ. Откупорив бутылку с пивом, осушил ее и пустую с галантной рисовкой кавалера поставил на стол девушкам. Те засмущались еще более, не зная, что сказать в ответ на дурацкий жест парня. А тот с шумом-грохотом сунул им под нос и вторую пустую бутылку из-под пива.

Опять оркестр оглушительно рявкнул. Молодежь и подвыпившие перестарки выползли из-за столиков, принялись дружно прыгать и толкаться, тесня друг дружку, на маленьком пятачке подле оркестрантов. Парень в петушиной рубахе, сверля мутными глазами девушек, дергал одну из них за обнаженную руку, тянул к себе, кривляясь и расшаркиваясь. В его понятии, вероятно, вся эта процедура называлась — пригласить на танец. Девушки смущенно отмахивались, но тот наседал, с пьяной наглостью затаскивая в круг.

После неудавшейся попытки потанцевать парень бросил в сторону девушек что-то грубое и оскорбительное. Видно было, как девчата стыдливо опустили подмалеванные реснички, ниже пригнулись к столу. Сосед в петушиной рубахе вновь принялся за прежнее, с шиком и вызовом переставляя пустые бутылки со своего стола на стол девушкам.

Виктора и Николая возмутила эта до безобразия глупая сцена.

— Я сейчас в милицию позвоню, — заговорщицки шепнул Виктор. — Сегодня как раз Борька Иванов дежурит, мой знакомый. — Он встал; проходя мимо парня, грубо и резко прикрикнул: — Ну ты, хмырь недобитый, сиди смиренько, не то на себя пеняй!

Хмырь нагло ухмыльнулся, скосил голову на тонкой шее:

— Ходи, ходи зигзагом отседа, а то я нервенный... ушибить могу...

— Сейчас и нервы заодно подлечим!

Виктор, продираясь между столов, прошел за перегородку, к кухне, где находился служебный телефон. Набрал номер. Буквально через несколько минут в зал ресторана прошли два милиционера, они сразу заметили Виктора, подступили к нему. Девушки радостно зашептались между собою, видимо, догадываясь о чем-то, Виктор кивком головы указал милиционерам на задиристого парня.

— Вон он, в красной рубашоночке, хорошенький такой...

Милиционеры прошли вперед, схватили за локоть туго соображающего парня, повели к выходу. Тот сник, пьяно залебезил:

— Ребя, ну простите, я же ничего, я же не хулиган, — обращался он почему-то не к милиционерам, а просительно оглядывался на Виктора с Николаем.

— Бывает же сволота такая, — процедил без особого зла Виктор и незаметно отметил, как девушки благодарно посмотрели на него.

— Видно, предки наши проглядели кое-чего в этом вопросе, упустили какие-то плюсы-минусы, — заметил Николай.

— Пьяниц развелось, как собак нерезаных! — поддержал Виктор.

Оба они — дети военных лет. И у того, и у другого отцы не вернулись с фронта. Как миллионы других в те злополучные годы, мать Виктора Рабзина получила похоронку, где была единственная фраза: погиб смертью храбрых. Уже позднее в треугольных замусоленных письмах товарищи по оружию описали подробнее, где и как погиб.

Мать Николая похоронной бумаги не получала...

— Эта проклятая война! — ни сотого, ни с сего тяжко вздохнул Виктор и обернулся к другу.

— Ты о чем? — нервно встрепенувшись, спросил Николай.

— Так просто... Думаю, не война ли виновата, что пьяниц много... — Сказал, доверительно заглядывая в глаза собеседнику.

— Врешь, — показал зубы Николай, — не об этом ты думаешь!

— Брось, быльем давным-давно все поросло, а ты опять о старом, — примирительно заметил Рабзин.

— Нет, война до сих пор царапает вот где, — он стукнул кулаком в грудь. — Ты счастливый, хоть тоже сирота. Мое сиротство другое, оно в душе...

— Проклятая война! — опять произнес Виктор и перевел разговор к другой, посторонней теме.

Он понял, что сегодня ни о каких покаянных словах говорить нельзя. Неизвестно, как еще Николай воспримет нежданную новость с упущением его фамилии из авторского свидетельства. Промолчит, затаив обиду, или взорвется, что с ним редко бывает? Виктора удивляла всегдашняя неприступность земляка. Его размеренная неторопливость, манера говорить, растягивая слова с легким раскатистым «о», его тяжелый, без веселости, взгляд — все в Николае такое естественное, простое пугало всегда, а сегодня особенно.

На комбинате все, кто их знал, удивлялись этой дружбе, очень уж были они разные по характеру: один балагур и пересмешник, другой — молчаливый трудяга. Как, мол, они находят общий язык и бывают постоянно вместе?

Сначала их сближало землячество, поздней — общая работа. На своей установке и во всем цехе, а раньше и в других цехах комбината, Николай умел пытливо заметить, где и как усовершенствовать, улучшить что-либо. Докапывался до сути, выдумывал и добивался своего. По любой мелочи обращался на правах земляка и друга к Виктору, признавая тем самым некоторое его превосходство. Тот с охотой помогал ему зародившуюся мысль оформить в чертежах и перенести на ватман. Колькиных идей хватало на двоих. И он не обижался, когда то или иное его предложение, оформленное и порой улучшенное Виктором, уходило в бюро рационализации комбината за двумя подписями. «Ох и молоток ты, Колян, умом бог не обидел», — смеялся Виктор, но помогать — всегда помогал. Помогал, казалось бы, бескорыстно, но навар-то от этого был приличный, прибавка к зарплате — одно, престиж рационализатора — другое.

В одиннадцать закрыли ресторан, и они вышли в затихающий вечерний город. Цветистые огни осветительных ламп, легкий шорох ветра в листве молодых деревьев, сияющие окна домов, широкие площади со множеством разнаряженных стендов, призывающих к продуктивной работе и вперед, к коммунизму, — все было в вечерних сумеречных красках угасающего дня.

Не успели они отойти далеко от ресторана и пересечь центральную площадь, как их догнал запыхавшийся от быстрой ходьбы молоденький лейтенант милиции Борис Иванов.

— Виктор Иванович, надо бы протокол подписать на того из ресторана. Пройдемте на участок, подпишем протокол и в отрезвилку отправим буяна.

— А-а, ты о том краснорубашечнике? Да ну его к черту, не хочется даром время терять.

— Тогда что же, выпустить, что ли, его? — спросил лейтенант.

— Обругай да выгони, чего с них, пустоголовых, требовать!

— Вообще-то, гад он порядочный, учить надо таких, — вмешался Николай. — Смотрите, вам из милиции видней...

Они отказались идти с лейтенантом и с площади свернули на улицу, на которой жили.

— До завтра! — тихо произнес Виктор Иванович, подходя к лепной арке своего дома.

— Пока! — по-простецки хлопнул по плечу Николай.

Проведенным вечером Виктор был доволен. Беспокойство его утихло. Через двор к дому шагал бодро, размашисто, в хорошем расположении духа.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В детстве на родине и крапива колола слабее. Если надо было пробраться к удачливому омутку на речке, где клев хороший, продирались мальчишки через любые жгучие заросли. А по весне на ранних сугревах голыми руками собирали сочные, до прозрачности зеленые стебельки ее, и варили добрые щи из крапивы. Была она не колкой и не жгучей.

Все осталось в детстве, в розово-голубом далеке.

Виктор долго возился с дверным замком, пытаясь как можно тише войти к себе, не потревожить жену. Но Татьяна не спала. В дверную щелку из спальни сочился слабый синеватый полусвет.

Он тихо разделся, прошел в спальную комнату.

— Танечка, извини, задержался опять в цехе.

Жена взметнула полоски темных бровей, морщиня лоб, поглядела на мужа, и легкий огонек иронии мелькнул во всем ее облике.

— Что, опять Колька новую идею подбросил?

— Да нет, со старой свели, наконец, счеты. Запустили сегодня установку... Работы по зарез!

— Давай, давай, вкалывай, зашибай деньгу детишкам на молочишко.

— Смеешься все, — уловил он в словах жены иронию и некий намек на приоритет Николая в их общей работе.

— Мне не до смеха...

— Опять началось! — резко оборвал Виктор.

Татьяна, удобно разместившись на широкой тахте, прикрыв располневшие ноги нежно-оранжевым махровым халатом, в ожидании его прихода читала книгу. Сделав закладку, отложила ее в сторону, и тоненькие случайные морщинки побежали по ее лицу. В свои тридцать с небольшим лет она успела преждевременно раздобреть. Округлились плечи, появилась нежданная складка у подбородка. Хотя правильные черты ее лица не исказились, а, наоборот, стали нежнее.