РАССКАЗЫ НА ЛАДОНИ - Ясунури Кавабата

Прочтя письмо, она тут же отправилась к брату. В скором времени её направили в туберкулёзный санаторий на берегу моря. Молодой доктор ухаживал за ней так, словно она была единственным пациентом во всей лечебнице. Каждый день он доставлял на самую оконечность мыса её каталку, похожую на детскую коляску. На заросли бамбука там всегда падал солнечный свет.

Рассвет. «Вы полностью выздоровели. Полностью. Я очень ждал этого дня», — говорит доктор и помогает ей встать с каталки, которая стоит на самой вершине скалы. «Ваша жизнь начинается снова — точь-в-точь как нынешний день. Почему же корабли не подняли свои паруса, окрашенные в счастливый персиковый цвет? Простите меня! Я ждал сегодняшнего дня, как если бы у меня было два сердца. Одно — вашего лечащего врача, второе — моё собственное. О, как я ждал этого дня! И как страдал от того, что не мог относиться к тебе просто как любящий человек. Ты выздоровела! Настолько, что уже можешь отдаться своим чувствам. Почему же всё море не окрасилось в персиковый цвет?»

Она с благодарностью взглянула на врача. Потом обратила свой взор в сторону моря и стала ждать. К её удивлению, мысль о потере девственности ничуть не беспокоила её. С самого детства девушка ждала смерти. Поэтому она не верила в существование времени. Она не верила в продолжение времени. И поэтому никакой девственности для неё просто не было.

— Ты, наверное, заметила, с какими чувствами я смотрел на твоё тело. И в то же время я должен был смотреть на него, как врач. Для врача твоё тело — это лаборатория.

— Что-что?

— Прекрасная лаборатория! Если бы я не был врачом, моё томление убило бы тебя!

Услышав это, она почувствовала отвращение. Она отвернулась, чтобы он не видел её глаз.

Потом с ней заговорил писатель, который лечился в том же санатории. «Поздравим друг друга! Давай выпишемся отсюда в один и тот же день!» Выйдя за больничные ворота, они сели в автомобиль и помчались по дороге через сосновый лес.

Писатель едва прикоснулся к её маленькому плечу, как бы намереваясь обнять её. Она — лёгкая и бессильная — тут же прислонилась к нему. Они отправились путешествовать.

«Это персиковый рассвет нашей жизни. Есть моё утро, но есть и твоё утро. И это так странно. И вот эти два утра встречаются. Да, именно так. Неплохо сказано. Я напишу роман и назову его "Два утра"».

Она взглянула на него. Её глаза были счастливыми.

— Вот, посмотри, я уже написал о тебе. И пусть даже мы оба умрём, мы всё равно останемся жить на этих страницах. А теперь настало второе утро. Чистая, ничем не замутнённая красота. Невидимая красота в твоей жизни, похожая на аромат, источаемый весенними цветами. В моём романе будет заключено именно такое понимание прекрасного. Но так трудно выразить это словами! Положи мне на ладонь свою душу! Пусть искрится — словно кристалл хрусталя. И тогда я сумею написать этот роман!

— Что-что?

— Превосходный материал! Если бы я не был писателем, я бы не сумел воскресить тебя для далёкого-далёкого будущего.

Услышав это, она почувствовала отвращение. И, чтобы он не мог видеть её лица, отвернулась.

Она сидела одна в своей комнате. Брат уже умер.

«Персиковый цвет, персиковый цвет», — она вспомнила эти слова, разглядывая свою белую прозрачную кожу. Вспомнила и рассмеялась. «Стоит кому-то сказать, что я нужна ему, как я уже на всё готова», — смеясь, подумала она.

[1924]

Закат

Близорукая женщина возбуждённо сочиняла открытку во дворе почты. «Окно поезда, окно поезда, окно поезда», — трижды написала она и перечеркнула. «Нынешнее время, нынешнее время, нынешнее время».

Сотрудник отдела экстренной доставки почёсывал карандашом в затылке.

На кухне ресторана повар завязывал тесёмки передника официантки. «Сзади завязывать, что ли? Так теперь не делают. Давай спереди под грудью завяжу». — «Давай!»

А поэт покупал сахар. Приказчик воткнул огромный совок в гору сахарного песка. «Приду домой, а лепёшек печь не стану. А если насыпать песку в карман, белые, светлые мысли придут в голову». Вслед встречным прохожим поэт забормотал: «Эй вы, вы идёте в прошлое! А я направляюсь в будущее. Кто со мной? В будущее-то всякому хочется. Ерунда какая-то».

Мальчишка-рассыльный объехал близорукую женщину на велосипеде. «Послушай-ка. Я ведь близорукая. В лавке сахар белый-белый, а я его не вижу. Я даже подумала, что тот мужчина вместе с той женщиной вошли в поезд через окно! И он, вот меня такую… Эй, мальчик!»

Поэт и официантка весело беседовали в ресторане.

— А у тебя новенький передник. Покажись-ка сзади. Смотри-ка, а у тебя там новый бантик. И беленький какой.

— Мне так не нравится! Не заглядывайте на меня сзади.

— Договорились. Я прямо вперёд в будущее направлялся, так что и ты ко мне передом встань.

И в эту минуту солнце, освещавшее крышу ломбарда, расположенного в самом западном конце улицы, берущей начало на востоке этого города, беззвучно скрылось.

Вот. И тогда пешеходы как-то разом вздохнули и перешли на прогулочный шаг. Сами они, правда, не заметили этого.

Дети, игравшие на восточном конце улицы, уставились на запад, напружинили ноги, напрягли мускулы и подпрыгнули. Они хотели увидеть зашедшее солнце.

— Вот оно!

— Вот оно!

— Вот оно!

Но только это было враньё. Никакого солнца видно не было.

[1924]

Летние туфельки

Пятеро бабок в экипаже дремали; одновременно они вели разговор о том, какой богатый урожай мандаринов выдался этой зимой. Кобыла весело бежала, подёргивая хвостом — будто хотела догнать чайку в небе.

Возница Кандзо очень любил лошадей. Кроме того, во всём городке только он один владел восьмиместным экипажем. Кроме того, строй его души был таков, что экипаж его был всегда украшен лучше других. Когда дорога шла в гору, он проворно соскакивал на землю, чтобы лошади было полегче. Ему очень нравилось вот так проворно соскакивать и снова садиться на облучок. Кроме того, по тому, как тянула лошадь, он, даже сидя на своём облучке, мог мгновенно определить, что к экипажу прицепились детишки, и тогда он проворно спрыгивал на землю, и на их головы обрушивались его кулаки. А потому для детей экипаж Кандзо был самым желанным и самым страшным.

Но сегодня Кандзо отчего-то не удавалось никого поймать. Ему не удалось схватить ни одной из этих маленьких обезьянок на месте преступления. А ведь как хорошо у него всегда получалось: словно кошка соскакивает он с облучка, обегает экипаж, и на головы ничего не подозревающих ребятишек обрушиваются его кулаки. Кандзо гордился своим проворством.

«Вот я тебе!»

Кандзо пришлось уже в третий раз спрыгнуть с облучка. Девочка лет двенадцати-тринадцати шла по дороге позади экипажа. Щёки её горели от возбуждения. Плечи ходуном ходят, дышит тяжело, глаза горят. Одета не по-нашему, а в платье персикового цвета. Но носки спадают. И при этом — без туфель. Кандзо глядел на неё с подозрением. Она же шла, повернув голову в сторону моря, пока не поравнялась с экипажем.

«Ну и дела!» — Кандзо прищёлкнул языком и взобрался на облучок. Кандзо сдерживал себя, поскольку прикинул, что эта шикарная и красивая девочка приехала отдыхать на приморскую виллу. Но он был вне себя, поскольку уже в третий раз ему не удалось поймать её. Ведь девчонка проехала на задке его экипажа уже пару километров! И Кандзо от досады подхлестнул свою любимую кобылу, чтобы она бежала побыстрее.

Экипаж въехал в небольшую деревеньку. Кандзо громко затрубил в рожок и продолжал путь ещё быстрее. Он оглянулся. Девочка бежала — выпятила грудь, волосы разметались по плечам. Один носок она теперь держала в руке. Через секунду она прицепилась к экипажу. Кандзо посмотрел через заднее стекло салона и прямо-таки ощутил, как съёжилось там тело девчонки. Но когда он спустился на землю уже в четвёртый раз, девочка преспокойненько шла вслед.

— Эй ты, куда тебе?

— Девочка потупилась и промолчала.

— Ты что, прям до порта у меня ехать хочешь?

Девочка молчала.

— До порта, спрашиваю?

Девочка кивнула.

— Ты только на ноги свои погляди! На ноги! До крови уже сбила. Ну ты и отчаянная!

Кандзо нахмурился.

— Давай-ка садись. В салон садись. А не то лошади тяжело. Прошу тебя, залазь внутрь. Не то все меня за дурака держать станут.

Кандзо открыл дверцу. Залез на облучок и через какое-то время оглянулся — девочка понуро сидела в салоне, уставившись в пол, весь её задор куда-то пропал, она даже не пыталась выдернуть подол платья, зажатого дверцей.

Однако уже после того, как они доехали до порта, на обратном пути Кандзо снова увидел, как она тащится за экипажем. Он снова открыл дверцу.

— Дяденька, мне в салоне не нравится. Я не хочу там ехать.

— Ты только на ноги свои погляди. На ноги. У тебя весь носок в крови. Ну ты и отчаянная!