Ленкина свадьба - Ирина Мамаева

— Танцы отменяются? — продолжая хихикать, спросила Любка у первой попавшейся компании.

— Тетя Катя еще с поля не приехала, ключ-то у нее.

Любка, таща за собой Ленку, по-деловому направилась под елки, где, как обычно, сидела компания Ломчика. Все были на месте, но самого Ломова не было. Прибежал он почти сразу за девчонками, кивнул и кинулся к дверям клуба.

Минут пять Ломчик толкал и тянул дверь на себя, упирался ногой в стенку, стучался и задумчиво чесал подбородок.

— Закрыто, наверно, — и направился под елки.

Сел рядом с Любкой, Ленка красная, как рак, примостилась на самом краешке скамейки, подальше ото всех. Подлетел запыхавшийся невысокий с низким лбом и вечно хмурым взглядом Ванька Епишин — местный “крутой пацан” по прозвищу Репа:

— Ребзя, че у меня есть! — и завернул прямым ходом под елки, — вот! — он помахал у Ломчика перед носом серой книжкой, — чуешь, че это?

Остальные стали потихоньку подтягиваться под елки.

— Иди ты, — обрадовался Ломчик, — Аркашина книжка?!

— Ей-богу! еп-ты! А там такие перлы — мама не горюй! — и: — Выдь-то, — спихнул Ленку со скамьи.

Ленка обомлела: вскочив со скамейки, она встала рядом с незаметно подошедшим Юркой. Сердце у нее ухнуло куда-то в живот, но пошевелиться, отойти Ленка не могла.

— Чего уж там, на стол влезай, — сказал кто-то Репе.

— Народный поэт Аркаша Сидорчук. Читает заслуженный артист Иван

Епишин, — паясничал, стоя на столе, Епишин.

— Читай, Репа! Репа, читай!

— Даешь поэзию!

Репа начал:

— Довольны, к богу в небеса

Сегодня мы уже отпели,

И только слышны голоса

Ветров взвывающих свирели.

Нам чужды страдания дороги.

И мы от жажды вне себя.

И только боги, только боги,

Теперь взывают нас к себе.

Мы ждем удачи, щурим веки,

Но плотно сжатые ресницы

Нам не дают прозреть вовеки —

Увидеть божьи колесницы!1

1 Здесь и далее стихи А.Комарова.

— Ах, откройте мне ресницы! — Ломчик выпучил глаза, скорчил рожу и кричал, перекрикивая смеющихся, — я хочу прозреть!

— Или вот, — продолжал Репа, —

Я не буду больше плакать и страдать,

А только буду я алкашить

В ночи, в подвале у себя,

Ты будешь насмехаться,

Говорить, что я пьяный,

А это лишь маска душевная моя!

Репа пыжился, пыжился, но ему явно не хватало артистизма, чтобы выразить весь переполнявший его смех над Аркашиными излияниями. За него, как сурдопереводчик, кривлялся Ломчик.

Ленка стояла ни жива ни мертва. Стихи, вот эти самые стихи, над которыми все сейчас смеялись, вдруг показались ей такими близкими. Ей живо представились “божьи колесницы” — золотые-золотые, даже смотреть больно, и лошади, с добрыми умными мордами, как у их куйтежской кобылы Мусты. Это было не как Пушкин и Маяковский в школе, а гораздо ближе. У Ленки даже слезы на глаза навернулись…

— Наш Алкаша… Тьфу ты, Аркаша — втюрился! — Репа помахал записной книжкой над головами, — тут все остальное — про любовь!

— Даешь про любовь!

— Подождите, — стоявшая в первых рядах Митькина кокетливо поставила ножку на скамейку, стала поправлять чулок и, ни на кого не глядя, продолжила, — надо выяснить, в кого он влюбился?

— Ёп-ты, все влюбляются в тебя, — и Репа уселся у ее ноги.

— Отдай книжку, — к столу протиснулся никем сразу не замеченный Аркаша.

Аркаша, в линялом спортивном костюме, кроссовках, с коротко остриженными волосами и неприметным лицом, на любого новенького в деревне производил впечатление какого-то давно знакомого парня — еще немножко, и человек вспомнит, где он его видел, — но никто никогда не вспоминал.

Репа снова вскочил на стол:

— Ба, наш поэтик прибежал. О чем базар? На, — он сунул книжку Аркаше под нос, но, когда тот попытался выхватить ее, не отдал. — Поэзия — достояние народа!

— А экибану из трех пальцев видел? — ввернул Ломчик, показывая Аркаше фигу.

— Отдай! — не обращая на него внимания, Аркаша попытался залезть на стол, но Репа легко столкнул его. Аркаша не сдавался.

— Шел бы ты… в свой подвал, Алкаша, — Репа откровенно наслаждался ситуацией, причем с каждым разом он все сильнее отталкивал Аркашу, и тот под общий смех валился хохочущим под ноги.

У Ленки вдруг перехватило горло, так ей стало обидно за Аркашу.

А дальше сначала как будто выключился звук. А потом круг света сузился до размеров, вмещавших ее, Аркашу и Репу. И больше никого. И Ленка вдруг поняла, что расталкивает всех, пробираясь к столу, кричит и не слышит себя.

— Нельзя, нельзя смеяться над чужими стихами! Это совсем не круто, это… это зло, это подло, низко, — Ленка не могла найти нужного слова, — отдай, отдай ему книжку!

— Че?! — удивленный Репа повернулся к ней и уставился сверху вниз, разглядывая, как клопа под микроскопом. — Блаженная прибежала и что-то там пищит.

Весь задор вышел из Ленки, как воздух из воздушного шарика. Она испугалась, оцепенела, и ей вдруг показалось, что Репа сейчас сделает с ней что-то страшное, что она, несомненно, заслужила. Ленка зажмурилась.

Но гром не разразился.

— Отдай ему книжку, Иван, — к столу пробивался Юрка.

Юрка встал рядом с ней, и Ленка, плохо понимая происходящее, стала вдруг принимать, волны-чувства. Почувствовала, с каким отчаянием пытается Аркаша вернуть свою книжку. Ощутила силу и уверенность в своей правоте, идущую от Юрки. Страх Репы.

— Чисто конкретно отдам, если он пообещает сам нас позабавить, — Репа неожиданно схватил за грудки в очередной раз лезшего на него Аркашу, — обещаешь?

— Отдай ему книжку! — Юрка крепко взял Репу за руку. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза.

— Нужна она мне, как туберкулез, — Репа снова сунул книжку под нос Аркаше, но, когда тот, не веря, все-таки попытался взять ее, забросил книжку далеко

в кусты. — Бери.

— Клуб открыли! — и все, забыв про Аркашу, рванули внутрь.

Ленка все еще плохо соображала, и сердце ее отчаянно колотилось. Но оказавшаяся рядом Любка с силой потащила ее за собой. В это время кто-то схватил за руку Любку.

— Ма! — брезгливо сморщилась та, вырываясь от матери, но не выпуская Ленкиной руки, — опять?

— Любушка, доченька, не дай пропасть, — от Маньки за версту несло перегаром.

— Алкоголичка гребаная, — выругалась Любка, пытаясь обойти мать.

Манька взвилась:

— Мать не уважаешь?! А ты у меня хоть раз грязные простыни видела? А занавески? — она снова вцепилась в Любку. — Грязь дома видела? — Любка жила отдельно от матери: совхоз дал ей квартиру в голливудском бараке.

Ленке было мучительно неудобно от этой сцены. Гордость за Юрку, Аркашины стихи, собственная неожиданная смелость — и вдруг эта тетя Маня, неприятная, со слезящимися глазами, и Любка, глядящая на нее с ненавистью.

— Не позорь меня, — прошипела Любка, всовывая ей в руку бумажку.

Манька тут же удрала, как и не было ее, но осадок остался. Любка сплюнула, пошла в клуб. Ленка потащилась следом.

В зале был Юрка.

Манька со слезящимися глазами, Любка — все сразу забылось, и Ленка смело шагнула в полумрак, в круг танцующих девчонок. Ленка в первый раз — как-то само собой получилось — стала танцевать. Музыка в ее голове причудливым образом соединялась с Юркиными словами “отдай книжку”, и перед глазами стояло его лицо с жесткой складкой у рта, прищуренными глазами, и то, как Репа первый отвел глаза. И музыка была ее союзницей, и вела ее.

Сбоку от Ленки, под выцветшим лозунгом “Все лучшее — детям!”, сидели Юрка с Ломчиком. Они возбужденно смеялись и пили водку из грязных граненых стаканов. Откуда-то выплыла раскрасневшаяся Любка и уселась прямо на колени Ломчику, тот с готовностью предложил ей стакан.

В дальнем углу, уже совсем в темноте, какая-то парочка вовсю целовалась. (Кажется, это была Анька-мелкая, дочь Ленкиной напарницы Надьки, но не понятно с кем.) Рядом сидела, вытянув ноги, потная радостная Танька Сивцева и обмахивалась, как веером, старой газетой “Спид-инфо”. У нее на коленях пристроил голову укуренный Федька-чеченец, которому на женщин было наплевать. Он обалдело таращился в пространство и улыбался.

Начался медленный танец. Кружки девчонок быстро распались. Самые смелые под пристальным взглядом наблюдающих со скамеек суетливо склеились в парочки и неуклюже затоптались в центре зала.

Ленкино сердце зашлось пулеметной очередью: тра-та-та-та-та… Она в нерешительности покосилась вбок…

Ломчика с Любкой уже не было, Юрка сидел один…

Покачивая бедрами, к нему подошла Митькина. Точнее, не то чтобы к Юрке, так, к пустому сиденью. Медленно, качнувшись, и уже не так изящно, как под елками, задрала ногу и стала поправлять чулок.