Поиск - Григорий Федосеев

Он ближе придвинулся к костру, задумался. Через несколько часов начнется новый день, надо подавить сомнения, а они все копились в нем, росли, не давали покоя. Виктор Тимофеевич знал немало случаев, когда даже бывалые люди, попав в критическое, но далеко не безнадежное положение, вдруг, без каких-либо оснований, переставали сопротивляться и погибали до времени, не использовав всех возможностей для сопротивления и борьбы. Заблудившийся в тайге человек, случается, забывает, как ориентироваться, перестает доверять себе, мечется, не зная зачем, нелепо гибнет иногда даже в знакомых местах.

— Да, паника! Страх перед опасностью! — вслух сказал Харьков и сам вздрогнул от своего голоса.

Проснулась Татьяна. Увидев Виктора Тимофеевича, она поднялась, спросила с тревогой:

— Не спите? Дойдем! Честное слово, дойдем!

Девушка встала, накинула на плечи телогрейку, зябко вздрогнула и присела к огню.

— Правильно, молодость не унывает, так ей положено, — с улыбкой сказал Виктор Тимофеевич, — а я вот по-стариковски размечтался, вспомнил родную деревеньку, матушку вспомнил… Каждый раз обещаю приехать после поля, да все как-то не получается. А она ждет. Теперь обязательно поеду, повидаюсь, детство голоштанное вспомню. Схожу за деревню на яр, где мы гнезда зорили, по озерам поброжу… Вот и не спится…

— И мне тоже так домой хочется… Полетела бы. А все кажется, что мы с каждым днем дальше от дома уходим…

Татьяна вопросительно поглядела в лицо собеседника, освещенное качающимися бликами костра.

— Не думай об этом. Выйдем в тайгу, там полегче будет, — он поправился, — не то что легче, но будет ягода, мясо добудем. А теперь, Таня, айда спать. Вот-вот гагары закричат, утро разбудят…

Он подбросил в костер дров, подложил под голову рюкзак, улегся. В вышине над ним собирались в стаи легкие синеватые облака. Мягкая, прикрытая ломкой коркой земля все еще сильно пахла гарью. Виктор Тимофеевич уснул только под утро. Его суровое лицо отмякло от какой-то счастливой догадки и выражало полное спокойствие. Какая надежда осенила этого беспокойного человека?

Отряд поднялся с восходом. Легкий завтрак, краткие сборы, и снова захлюпала под ногами черная вода. Люди все время петляли, обходя всевозможные препятствия. Через полноводные ключи ложились переправы.

В этот день им не повезло с ночевкой. На бугре, где остановился отряд, не было дров. Сбившись вместе и прикрывшись пологом, люди провели тяжелую ночь. Никто до утра не сомкнул глаз.

Неласковое сырое утро расшевелило людей. Багровый восход освещал обширные разливы и черные бугры. Вспухшие от дождей болота не предвещали ничего хорошего. Это было первое утро без завтрака. Паек пришлось уменьшить еще вдвое.

Люди молча накинули на плечи рюкзаки и без сожаления ушли с неудачной стоянки.

С первых шагов вода набиралась в сапоги, проникала под одежду на весь день. Ноги вязли до колен. Трудно было двигаться. Люди падали, но все еще поднимались и продолжали двигаться на запад, веря, что там, за далекими горами — спасение.

Виктор Тимофеевич видел на лицах спутников печать непреодолимой усталости. Это было очень тревожно. Вслед за усталостью приходит губительное безразличие. Если его не рассеять, не задавить в самом зародыше, тогда — конец, им никогда не вырваться из этой западни.

Еще одна ночь прошла на сыром бугре без костра.

Снова не удалось просушить одежду. Люди совсем ослабли, а марям не было ни конца, ни края. С каждым часом километры становились все длиннее, все неодолимее…

Первые лучи солнца, пробив поредевшие облака, осветили далекие горы и зеленый край леса, казавшийся теперь не таким уж далеким.

Но Харьков знал, до этой зелени еще очень далеко.

— Тайга! — радостно крикнул он. — Там высушимся, выспимся, отогреемся у костра! Такой пир закатим, что сам черт нам позавидует!

— Я хочу поесть тут, — сказал Борис.

— А мне не надо ничего ни тут, ни там, — неожиданно для всех проговорил Абельдин.

Виктор Тимофеевич покосился на него и снова отчетливо увидел, как изменился парень — осунулся, похудел, лицо стало бледным, почти прозрачным.

— Что ты? — спросил Харьков, не скрывая беспокойство.

— Ослаб…

— Потерпи немного, тайга близко, там отдохнем и вся хвороба пройдет. А сегодня надо шагать.

Все молчали.

Харьков достал бусоль, совместил стрелку с цифрой «240°», коротким взглядом окинул местность, лежащую перед этим азимутом, и зашагал вперед.

Снова мари раскинулись перед отрядом черной гладью разлива. С первых шагов людям пришлось собраться, призвать на помощь остатки сил и терпения. Все труднее давались километры, все больше времени требовали переправы через взбунтовавшиеся ключи. Чаще отдыхали. Котомки казались все тяжелее.

Разбитые усталостью путники добрались до холма, одиноко возвышавшегося над равниной, и дальше не пошли, хотя до конца дня оставалось еще много времени. Надо было отдохнуть, надо было чем-то наполнить желудок.

Харьков еще с утра чувствовал сильную боль в ступнях, но старался не замечать ее, не придавал ей значения. Теперь он снял сапоги, повесил сушить портянки, стал осматривать больные места и был поражен — под пальцами во всю ширину ступни была сплошная рана, прикрытая выбеленной и сморщенной от постоянной сырости кожей.

Виктор Тимофеевич думал, что раны только у него, но тут же выяснилось, что беда эта у всех. Но только Харьков знал, какое несчастье свалилось на отряд. Единственное средство — недельный отдых, покой, тогда раны затянутся. Но и на день нельзя было прервать путь. Продукты кончаются, время неумолимо движется, путь не становится короче. Идти, только идти, не щадя себя, любой ценой добраться до тайги. Сейчас остановиться, сейчас ослабить волю — гибель неизбежна!

Еще четыре дня мучительного пути, невероятных усилий, и кочковатые мари, бесконечные переправы, торфяные ловушки, ночевки без костра — все останется позади. Долгожданная тайга совсем близко. Но ни у кого уже не было сил радоваться этому. Отряд шел разрозненно, с великим трудом переставляя больные ноги. Каждый бугорок, валежина, рытвина превратились в неодолимое препятствие.

Первым до тайги добрался Харьков. Наконец-то!

Он схватился худыми руками за ствол лиственницы, чтобы не упасть, глотнул свежего лесного воздуха, постоял, переводя дух. Затем он оглянулся. Сердце дрогнуло, — одного из спутников не было. Харьков прикрыл глаза, снова всмотрелся в равнину. По следу шли только Татьяна и Борис. Абельдина нигде не было видно, хотя мари открывались взгляду очень широко.