Век Екатерины. Заговорщики у трона - Иван Саввич Брыкин

мужской, а сердце бабье. А тут каждая минута дорога, так что Алехан поедет; он лучше моего с этим справится.

— Быть по сему, — соглашаюсь я, — а ныне пошли к Ивану: он у нас в семье старший, испросим его благословения…

Брат Иван после смерти отца нам его во всём заменил. Всё хозяйство на нём держалось, а когда и матушка наша скончалась, младший брат Владимир у него в доме воспитывался. Мы Ивану почёт оказывали истинно как отцу своему: в присутствии его стояли и называли его «папенька-сударь». Без разрешения Ивана никакое предприятие не осуществляли — вот отчего в тот памятный день к нему за благословением поехали.

Поцеловали ему руку, по обычаю, и обо всём, что задумали, доложили. Он не сразу ответил, насупился и молча сидел, а после встал, обнял нас поочередно и сказал:

— С Богом! Россия этого хочет, а за неё и головы сложить не жалко. Дерзайте!

Владимир, который тоже здесь присутствовал, взмолился:

— Папенька-сударь, разрешите и мне с ними! Сколько можно в недорослях ходить — ей-богу, не подведу!

Иван, однако, ему отказал:

— Куда тебе, тихоне, в такое дело лезть! Обижаться нечего, у каждого своя стезя: ты к наукам влечение имеешь, и там имя Орловых, даст Господь, не менее братьев прославишь. Не торопись, — будешь и ты в почёте.

Так и не пустил его; Владимир потом признавался, что всю жизнь об этом сожалел.

* * *

Расставшись с Григорием и Фёдором, я поехал домой, чтобы с рассветом в Петергоф за Екатериной отправиться: надо было туда успеть до приезда императора.

В июне ночи белые, я даже не ложился. Утром простился с Ерофеичем:

— Ну, сегодня или грудь в крестах, или голова в кустах! Не поминай лихом, если что…

— Даст Бог, обойдётся, Алексей Григорьевич! — перекрестил он меня. — Главное, на полдороге не останавливайся, иди до конца, а смелости тебе не занимать.

Взял я экипаж у своего приятеля Бибикова, приехал в Петергоф; ищу Екатерину, а её нет нигде! Наконец, насилу отыскал в отдалённом углу сада, в павильоне Монплезир.

Екатерина II.

Художник Г.К. Гроот

Стучусь тихонько в окошко, оно открывается, а в нём какая-то старая немецкая фрау в ночной рубашке и чепце. Спросонья она бог весть что себе вообразила, шепчет:

— О, майн гот, почему вы лазить моё окно, разве мы есть знакомы? Вы очень спешить: извольте делать по этикет.

— Императрица где? — спрашиваю её. — Мне императрица нужна.

— О, императрикс! Вы к ней ходить? — говорит она с большим разочарованием. — Она вам позволила?

Ну, как тут объясниться! — по счастью, на шум вышел Василий Шкурин, камердинер императрицы, которому мы ребёнка её от Григория на воспитание отдали.

— Алексей Григорьевич, это вы? Что случилось? — с тревогой на меня смотрит.

— Подымайте императрицу, — отвечаю я. — Гвардия восстала, в Петербург надо прямо сейчас ехать. Сегодня всё решится.

— Погодите, я вам дверь открою, — говорит, а у самого руки трясутся.

— Не нужно, я через окно влезу. Только не шумите, нам надо тайно действовать, — объясняю я ему.

— Но это не есть прилично! — возмущается фрау. — Чужой мужчина лезет в дом, где есть неодетые женщины!

— Оставьте! — прерывает её Шкурин. — Теперь не до приличий!

Идём мы со Шкуриным в спальню императрицы, заходим — Екатерина мирно спит. Я её за плечо потряс:

— Ваше величество, вставайте, нельзя терять ни одной минуты.

Она вмиг ото сна пробудилась:

— Что такое, Алексей Григорьевич? С какой вестью вы ко мне пожаловали?

— Гвардия выступила, ваше величество, только вас ждут, — говорю. — Одевайтесь скорее, и поехали!

Она в лице переменилась: так долго этого ждала, а тут и хочется, и колется; да и нешуточное это дело — со смертью в салочки играть.

— Истинно ли всё таким образом обстоит? — спрашивает. — Не выйдет ли по пословице «поспешишь, людей насмешишь»?

Русские пословицы она любила и, в отличие от иных немцев, применяла их как нельзя кстати.

— Помилуйте, ваше величество, здесь иная пословица подходит: «Кто смел, тот и съел», — отвечаю. — Диву даюсь, как император до сих пор ответных мер, не считая некоторых арестов, не принял — о заговоре уже в открытую говорят. Видимо, верна и другая пословица: «Кого Бог хочет покарать, того лишает разума».

— Да, да, я это слыхала, — кивает, а сама колеблется, никак решиться не может.

Тогда я последний довод в ход пустил:

— Григорий ждёт; он гвардию поднял и в Петербурге вас встретит.

— Григорий? — зарделась она, как маков цвет. — Что же, «смелому горох хлебать, а несмелому и щей не видать»! Выйди, Алексей Григорьевич, я сей момент готова буду…

* * *

Дожидаться её, однако, пришлось с полчаса, не меньше. Вышла она тщательно одетая и напудренная и совсем в другом настроении — решительная и быстрая.

— Поехали, Алексей Григорьевич, я вам полностью доверяюсь.

Сели мы в экипаж: я за кучера, Екатерина со Шкуриным и фрау своей кое-как сзади поместились, — и погнал я лошадей во весь опор! А они уже по дороге сюда устали, а на обратном пути совсем из сил выбились и встали.

Вот незадача!

Но Екатерина присутствия духа не теряет:

— Как там у Шекспира сказано: «Полцарства за коня!». Надеюсь, мы не повторим судьбу короля Ричарда.

И точно, удача нам улыбнулась: мимо крестьянская телега проезжала, я её остановил и без лишних слов забрал у мужика, что на ней ехал, а Екатерина ему сказала:

— Не тужи — ты нынче большую услугу самой царице оказал и без вознаграждения не останешься…

Подъезжаем к Петербургу, — глядь, навстречу нам коляска, а в ней Григорий с князем Барятинским.

— Всё готово! — кричит Григорий.

В коляске лишь четыре места было; тогда Барятинский вышел, оставшись на дороге с фрау, которая этому была, кажется, весьма рада, а мы в седьмом часу утра достигли, наконец, Петербурга.

Первыми нас измайловцы встретили — их казармы как раз в предместье находились. Григорий уже успел там побывать, так что измайловцы, построившись, при всём параде нас ждали.

Екатерина с коляски сошла и говорит:

— Солдатушки! Я, ваша царица, у вас защиты прошу! Хотят извести меня мои неприятели — на жизнь мою покушаются. А ещё веру исконную русскую желают порушить и над Церковью святой надругаться!

— Матушка-царица, мы тебя в обиду не дадим! Умрём за тебя все до единого! Да здравствует матушка наша Екатерина! — закричали солдаты и бросились целовать ей ноги, руки и платье. В это время является полковой священник с крестом, и весь полк присягает Екатерине. Она садится опять в коляску, и