голова быка - Алиса Дорн

Эйзенхарт занял стол у противоположной от входа стены, откуда открывался вид на все заведение и, смахнув со столешницы оставшиеся после предыдущих гостей объедки, торопливо позвал разносчицу.

— Расслабьтесь, доктор, — посоветовал он мне, обратив внимание на то, как я оглядывался по сторонам. — Здесь совершенно безопасно. Еда, конечно, могла бы быть и лучше, зато всегда можно поговорить без лишних ушей.

Это было правдой. В отличие от многих ресторанов в старом городе, где стук столовых приборов разносился по всему залу, здесь стоял такой гомон, что, как я не силился, я не мог расслышать, о чем говорили за соседним столом. И все же я сомневался в безопасности этого заведения.

— У вас похожая манера допроса, — заметил я, когда на столе появилась бутылка зернового виски и стаканы.

— У кого?

Виктор на мгновение отвлекся от центра зала, где проходил импровизированное соревнование по армрестлингу, и непонимающе посмотрел на меня.

— У мистера Штромма, — я побоялся называть его здесь детективом, — и у вас.

— А, это, — он отхлебнул из стакана. — Мы с ним давние знакомые. Поступили в полицию в один набор. Вместе патрулировали улицы. Потом оба попали к одному ментору, хороший человек был, не побоялся взять ни сироту из приютского дома, ни бездушника… — так вот почему детектив Штромм показался мне знакомым: я видел его в компании Виктора на обедах, устраиваемых леди Эйзенхарт. — Мне кажется, или вы на что-то намекаете, доктор?

— К чему был этот спектакль? — прямо спросил я.

— О чем вы? — его глаза весело сверкнули.

— О моем допросе. Одностороннее зеркало в допросной комнате. Вы были по другую сторону, не так ли? С самого начала.

— Почему вы так считаете? — полюбопытствовал он.

— Ваше появление было слишком своевременным, — сообщил я Виктору. — Судя по вашему виду, вас не подняли с постели, и вы не запыхались, спеша спасти своего заблудшего родственника. Какое-то время вы находились в том же здании, возможно даже ждали под дверью, прежде чем войти. Что вы хотели услышать? Сколько я расскажу Штромму? Или что-то, что вы не могли спросить у меня сами? Что было в той записке, которую он передал вам в обмен на деньги?

— Всего лишь моя долговая расписка. Ну у вас и теории, доктор, — фыркнул Эйзенхарт, откидываясь на стуле. — Но раз уж вы заговорили об этом, Роберт, не хотите ли рассказать, что с вами стряслось?

— Нет.

Виктор удивленно поднял брови.

— Нет?

— Нет.

— А мне казалось, вы утверждали, что будете разговаривать о нападении именно со мной… — протянул Эйзенхарт.

— А мне казалось, вы утверждали, что это только мои теории, — в тон ему ответил я. — Я ничего не скажу, пока вы не ответите на мои вопросы.

Эйзенхарт закатил глаза к потолку.

— Задавайте.

— Чего вы хотели добиться этим спектаклем?

— Я хотел узнать, сумеет ли Берт вывести вас из себя. Что? — перехватив мой удивленный взгляд, он попытался оправдаться. — Мне же это ни разу не удалось.

— А ему?

— Тоже, — рядом с бутылкой легла свернутая вдвое записка. — Ваш пульс. Пятьдесят четыре удара в минуту. Низковат по сравнению с нормой, но для Змея это нормально, насколько я знаю. За время допроса он практически не менялся. Как и дыхание.

Я пробежался глазами по строкам. Похоже, детектив Штромм был ходячим детектором лжи. Удивительно, что с таким Даром он служил не в армии, а в провинциальной полиции.

— И что вам это дало? — поинтересовался я.

Виктор пожал плечами.

— Только то, что вы обладаете выдающимся уровнем самоконтроля. Но я все еще не знаю, зачем он вам нужен…

Задумчивость в его голосе заставила меня насторожиться.

— Почему у гетценбургской полиции есть на меня досье? — поспешил я сменить тему.

С глухим стуком его стакан вернулся на стол.

— Я запросил в военном министерстве, — признался Виктор.

Пристыженное выражение его лица поразило меня до глубины души — за время нашего знакомства я успел понять, что угрызения совести мало свойственны Эйзенхарту.

— Зачем? — только и смог спросить я.

— Хотел узнать вас получше? — попробовал он отшутиться, но вздохнул. — Послушайте, я прошу прощения. Возможно, я нарушил ваши личные границы или что-то в этом роде. Но вы не видите себя со стороны!

Я уже начал жалеть, что задал этот вопрос, но все же не мог не задать следующий:

— Что вы имеете в виду?

Эйзенхарт вздохнул.

— С момента возвращения в империю вы на себя не похожи. Да что там на себя — на живого человека! Мне известно, что апатия к происходящему является часто встречающимся симптомом при депрессии…

— Керр, "Введение в психологию", — угадал я цитату. — Спасибо, я читал.

— … но вы заходите в этом слишком далеко!

Повисшая между нами тишина показалась мне оглушительной — и это при том, что зал трактира гудел как пчелиный улей.

— Я потерял профессию и будущее, — ядовито заметил я, — простите, если я кажусь вам недостаточно счастливым.

— Нельзя потерять будущее до тех пор, пока вы живы, — тихо, но уверенно в своей правоте сказал Эйзенхарт. И я не смог удержаться, хотя это было низко:

— А вы, конечно, специалист в этом вопросе. Напомните, в каком полку вы служили?

— Ни в каком, — Виктор нашел в себе силы, чтобы улыбнуться. — Был признан непригодным к службе по причине отсутствия души и сопровождающей это состояние опасности для окружающих. Нелепейшая формулировка, не правда ли?

На мгновение я устыдился своего комментария — я знал, какие поражения в правах приходится терпеть родившимся без души и мог только представлять себе, что еще им приходится выносить, но следующие же слова Эйзенхарта стерли эти эмоции.

— Я не служил, но я видел многих вернувшихся с войны. И я вижу вас. И ваше состояние меня беспокоит.

— Не стоит, — сухо ответил я.

— Вы так считаете? Что вы делаете со своей жизнью? Я знаю, что вы привыкли справляться со всем один, но поймите: у вас есть семья. Родственники, которые переживают о вас…

— И чье присутствие в моей жизни ограничивалось до последнего времени открытками на Канун года, — перебил я его.

— А вы бы позволили что-то кроме? — парировал Эйзенхарт. — Вы с самого начала делали все, чтобы оградить нас от участия в вашей жизни.

— И собираюсь поступать так и впредь. До свидания, Виктор, — я встал из-за стола. — Буду счастлив получить от вас открытку к следующему году.

Я не успел сделать и шага к выходу, как был остановлен. Одной фразой.

— Я знаю, почему вы все еще живы.

Я сел обратно.