Том 10. Письма, Мой дневник - Михаил Булгаков

Он мечтал увидеть свою родину такой, где человек человеку друг и брат, где никто никого не унижает, где царствует равенство, социальная справедливость и братство. Но Булгаков жил в стране, все еще охваченной пламенем революционной гражданской войны. Шла коллективизация, индустриализация, много возникало тяжелейших, трагических конфликтов на этом пути. Гибли тысячи людей, ломались судьбы, шла борьба за выживание вообще. И в этот период нашей истории — столько исковерканных писательских судеб, столько запрещенных рукописей и спектаклей... Лишь немногим удалось победить в этой борьбе. Михаил Шолохов сумел отстоять свой «Тихий Дон» от попыток загубить его на «корню». Михаил Булгаков сражался за право быть таким, каким он был...

Быть может, самыми тяжелыми были для Михаила Афанасьевича последние годы жизни. Несколько лет готовился во МХАТе спектакль по пьесе «Кабала святош», и в течение этих нескольких лет автор по настоянию театра переделывал то одну, то другую сцены. За всем этим внимательно следили недруги талантливого драматурга. И как только «Мольер» вышел на публику, встретившую новую постановку радостно и бурно, сразу же появились в печати раздраженные рецензии, а «Правда» просто учинила разгром спектакля, опубликовав статью под названием «Внешний блеск и фальшивое содержание». 9 марта 1936 года, как только прочитали статью, — свидетельствует Елена Сергеевна Булгакова в своем «Дневнике», — Михаил Афанасьевич сказал: «„Мольеру“ и „Ивану Васильевичу“ конец». Днем пошли в театр. «„Мольера“ сняли», — записывает Е.С. Булгакова.

А между тем ничто не предвещало столь печальной участи спектакля, принятого самым широким зрителем. В «Дневнике» Е.С. Булгакова в радостных тонах описывает зрительский успех спектакля. Вот, в частности, запись от 9 февраля 1936 года: «Опять успех, и большой. Занавес давали раз двадцать. Американцам, которых Миша пригласил, страшно понравился спектакль. Они долго благодарили и восхищались.

Акулов (секретарь ЦК ВКП(б). — В. П.) говорил, что спектакль превосходен, но вот подходит ли... для советского зрителя? Советовал выбросить сцену о монашке». 24 февраля: «В Мхатовской газете „Горьковец“ скверные отзывы Афиногенова, Всеволода Иванова и Олеши. Грибков в отзыве пишет, что пьеса лишняя на советской сцене.

Участь Миши мне ясна, он будет одинок и затравлен до конца своих дней.

Спектакль имеет оглушительный успех. Сегодня бесчисленно давали занавес».

В дневниковых записях от 11 и 16 февраля Елена Сергеевна снова и снова радовалась успеху спектакля, показанному студенческой молодежи и «знатным людям», среди которых она называет Акулова, Боярского, Керженцева, Литвинова, Межлаука, Могильного, Рыкова, Гая, — «...вся публика была очень квалифицированная, масса профессоров, докторов, актеров, писателей. Успех громадный. Занавес давали опять не то 21, не то 23 раза. Очень вызывали автора». Но вместе с тем Елена Сергеевна обратила внимание на Афиногенова, смотревшего спектакль с «загадочным лицом», правда, он «много и долго аплодировал», но это не помешало ему дать в «Горьковец» «скверный отзыв» о пьесе. «Олеша сказал в антракте какую-то неприятную глупость про пьесу», — так непросто складывалось общественное мнение о «Мольере» М. Булгакова. «Ставлю большой черный крест»... — записала 9 марта 1936 года Елена Сергеевна, как только прочитали вместе с Михаилом Афанасьевичем статью в «Правде».

После снятия «Мольера» М.А. Булгаков решил порвать со МХАТом, и осенью 1936 года перешел в Большой театр в качестве консультанта-либреттиста. Так возникли либретто «Петр Великий», «Черное море», «Минин и Пожарский», «Рашель», переписка с Асафьевым, Дунаевским.

И жизнь продолжалась, «в труднейших и неприятнейших хлопотах». «Многие мне говорили, что 1936-й год потому, мол, плох для меня, что он високосный, — такая есть примета. Уверяю тебя, — писал Булгаков Попову, — что эта примета липовая. Теперь я вижу, что в отношении меня 37-й не уступает своему предшественнику...»

Записи в «Дневнике» Елены Сергеевны помогают понять, что это за труднейшие и неприятнейшие хлопоты: МХАТ потребовал выплаченные деньги за «Бег», а в доме — ни копейки. Почти одновременно с этим начались аресты, погромы в газетах неугодных лиц. Сложные и противоречивые чувства возникают у Булгаковых по этому поводу: «21 апреля 1937 года. Слух о том, что с Киршоном и Афиногеновым что-то неладное. Говорят, что арестован Авербах. Неужели пришла Немезида и для Киршона?» 23 апреля. «Да, пришло возмездие. В газетах очень дурно о Киршоне и об Афиногенове, и „Большой день“ уже признается плохой пьесой». 25 апреля. «...Есть слух, что арестован Крючков, бывший секретарь Горького. Что натворил Крючков — не знаю, но сегодня он называется в „Вечерней“ „грязным дельцом“». 27 апреля. «Шли по Газетному, Олеша догоняет. Уговаривал Мишу идти на собрание московских драматургов, которое открывается сегодня и на котором будут расправляться с Киршоном. Уговаривал М.А. выступить и сказать, что Киршон был главным организатором травли М.А. Это, вообще, правда, но, конечно, М.А. и не думает выступать с этим заявлением. Киршон ухитрился вызвать всеобщую ненависть к себе и, главным образом, своей неслыханной наглостью.

Вечером на „Онегине“. Очень люблю Кругликову в Татьяне».

5 июня. Е.С. Булгакова с радостью узнала, что Литовский уволен с поста Председателя Главреперткома: «Литовский — один из самых гнусных гадин, каких я только знала по литературной Мишиной жизни». 11 июня — запись о предании суду Тухачевского, Уборевича, Корка, Эйдемана, Фельдмана, Примакова, Путны и Якира «по делу об измене Родине».

17 июня 1937 года М. Булгаков читал главы из романа «Консультант с копытом» (первоначальное название романа «Мастер и Маргарита») художнику Вильямсу и его жене. 22 июня вечером «зашел Федя М. {1} На днях уезжает в Париж. Поездку считает трудной, ответственной. Ну, конечно, разговор перебросился на Мишины дела. Все тот же лейтмотив — он должен писать, не унывать. Миша сказал, что он чувствует себя, как утонувший человек — лежит на берегу, волны перекатываются через него. Федя яростно протестовал». «...Некоторые знакомые передавали угрозы властей — снимут „Турбиных“, если М.А. не напишет агитационной пьесы. А М.А. на это сказал: „Ну, я люстру продам“»...

25 июня. «...М. А. возится с луной, смотрит на нее целыми вечерами в бинокль — для романа. Сейчас полнолуние».

2 июля Елена Сергеевна записала, что вновь приходил художник Дмитриев, который рассказывал, «что они очень много говорили с Асафьевым об М.А., о том, что М.А. необычайно высоко стоит в моральном отношении; как забавно говорит Дмитриев, другого такого порядочного человека они не знают».

«Дневник» пестрит записями о купаниях в Серебряном бору, о веселых ужинах и беседах, о поездках на дачу... И вновь в эти благополучные записи врывается тревога. 20 августа 1937 года: «...После звонка телефонного — Добраницкий {2}. Оказывается, арестован Ангаров {3}.

По Мишиному мнению, он сыграл тяжкую роль в деле „Ивана Васильевича“ и вообще в последних литературных делах Миши, в частности в „Минине“. Добраницкий упорно предсказывает, что дальше в литературной судьбе М.А. будут изменения к лучшему, и так же упорно М.А. этому не верит.

Добраницкий задал такой вопрос: „...а вы жалеете, что в Вашем разговоре 30-го года Вы не сказали, что хотите уехать?“

М.А. ответил: „...это я Вас хочу спросить, жалеть ли мне или нет. Если Вы говорите, что писатели немеют на чужбине, то мне не все ли равно, где быть немым — на родине или на чужбине“».

Из записей этого времени, как видит читатель, становится ясно, что тогда Михаил Афанасьевич упорно работал над своим фантастическим романом, который, как и прежде, Елена Сергеевна называет «Консультант с копытом». Читает готовые главы, целыми вечерами рассматривает в бинокль луну, стараясь разгадать тайны ее огромного притяжения...

...3 мая 1938 года Елена Сергеевна записала: «Ангарский {4} пришел вчера и с места заявил — „не согласитесь ли написать авантюрный советский роман? Массовый тираж, переведу на все языки, денег тьма, валюта, хотите, сейчас чек дам — аванс?“

Миша отказался, сказал — это не могу.

После уговоров Ангарский попросил М.А. читать его роман („Мастер и Маргарита“). М.А. прочитал 3 первых главы.

Ангарский сразу сказал — „а это напечатать нельзя.

— Почему?

— Нельзя...“»

Думается, с особым интересом читатели прочтут письма М.А. Булгакова Елене Сергеевне.

Случилось так, что Елена Сергеевна, измотанная московским бытом, житейскими неурядицами, а главное — литературными неудачами Михаила Афанасьевича (в пьесе Булгакова «Последние дни» Битков сокрушается о судьбе Пушкина: «...но не было фортуны ему. Как ни напишет, мимо попал, не туда, не те, не такие...»), пришла к выводу, что ей необходим отдых, и 26 мая 1938 года на все лето уехала в Лебедянь.