Афганская бессонница - Сергей Костин

— А другой вариант?

— А другой вариант: тебя никогда больше не будут просить сделать работу, для которой сгодится и кто-то другой. Но, поскольку я часто видел тебя в делах из серии «миссия невыполнима» и поскольку ты один из тех, кому я безусловно доверяю, я смогу обратиться к тебе, если для кого-то это будет вопрос жизни или смерти. Так будет честно?

Я видел Эсквайра в разных ситуациях. Но он всегда всех переигрывает.

В тишине возник, потом стал отчетливым ровный гул. Я открыл глаза. За окнами, без ставен и занавесок, была кромешная тьма. Электричества в Талукане не было, вероятно, еще со времен последнего коммунистического правителя Наджибуллы. В нашем гостевом доме с наступлением темноты на несколько часов запустили движок, чтобы постояльцы могли поесть, но потом выключили. На улицах, как мы успели заметить, между редкими уличными фонарями даже не осталось проводов. Шум усилился, не оставляя сомнений: над нашим домом пролетал вертолет. А Дед Мороз уверял меня, что у них вертолетам запрещено летать даже днем в условиях плохой видимости!

Я с сожалением снова закутал голову в капюшон куртки. Я надеялся, что за окнами уже посерело, и мне не придется лежать в ожидании хотя бы точечного отключения.

…Так вот, мы виделись с Эсквайром в среду. Пока меня везли на дачу на служебной машине — теперь у Конторы были не «Волги», а «вольво» — я успел пожалеть, что не воспользовался ситуацией и не поблагодарил его сразу за благородное согласие отпустить меня с миром.

Когда мы встречаемся с мамой, я как будто попадаю в кокон. Течение времени прекращается. Мы не виделись пару лет, но как будто я никуда не уезжал и мы расстались только утром. Вторая особенность — вот я вошел в эту дверь, а в следующую минуту я уже выходил из нее. А на самом деле между этими двумя моментами проходили дни, иногда неделя. Однако на этот раз отсчет времени все же был.

Итак, в среду я жалел, что не вышел из игры сразу. В четверг я укрепился в этом мнении и решил на следующий день позвонить Эсквайру. В пятницу утром его мобильный не отвечал, наверное, он был на очередном совещании. Днем я позвонил его помощнику — Бородавочника на месте не было. А к вечеру я уже не был так уверен в своем решении. Эсквайр говорил о вопросе жизни и смерти. Он имел в виду, что сейчас был как раз такой случай? Короче, перезванивать ему я не стал.

В выходные я Эсквайра решил не тревожить. Это из-за границы, во время операции мне приходилось нажимать пожарную кнопку, зная, что его поднимут из постели немедленно, хоть в четыре утра. Будучи в Москве, я признавал его право на личную жизнь. В субботу я думал, не будет ли мне скучно, если моя жизнь ограничится ее видимой и публичной стороной. Конечно, мне больше не придется вести двойную жизнь, врать Джессике, Бобби и всем остальным. Но готов ли я сойти с адреналина?

Еще я думал о ловкости, с которой Бородавочник провел разговор со мной. Сначала жесткость: «Ты знаешь, что я скажу, так что к чему продолжать разговор?» Потом апеллировал к моей сознательности: что, мы, отличники, должны оставить эту страну хищникам и троечникам? А потом вдруг сдал позиции: я тебя понимаю и хорошо к тебе отношусь, так что любое твое решение приму. Он знает, что благородство провоцирует благородство. Хитрый черт! Не исключено, что он всю пятницу бегал от меня, точно просчитав, что в этот день я буду склонен принять другое решение.

Но в воскресенье я позвонил к себе домой, якобы из Ашхабада. Джессика уже соскучилась, у нее начиналась депрессия, и она вылила на меня такой поток тепла, что я был готов завтра же вернуться в Нью-Йорк. На черта мне все это было нужно?! В моей жизни владельца турагентства с международной репутацией хватало и смены обстановки, и путешествий, и новых людей, и увлекательных приключений — и стрессов! Короче, я решил в понедельник прийти к Эсквайру и поставить на этом точку. Я сел и написал бумагу, о которой он говорил — ну, что мне кажется, что меня вот-вот накроет ФБР.

В понедельник утром Бородавочник откликнулся на мобильном и тут же выслал за мной свою «вольво». У него два кабинета — по крайней мере, насколько мне известно: в Лесу и в том конспиративном особняке в переулке возле Пречистенки. В Лесу я был всего один раз — там сложная пропускная система, да и тебя может увидеть слишком много посторонних глаз. Здесь же я перемещался по городу в машине с тонированными стеклами, заезжал во двор, скрытый сплошными воротами, и входил в дом, где меня встречал сам Эсквайр. Таким образом, меня видел только водитель.

Бородавочник был чем-то обеспокоен, возможно, куда-то спешил. Но — я уже знал это по своим предыдущим приездам в Москву — мои дела были для него в эти дни абсолютным приоритетом. Это не просто мое ощущение. Пару лет назад, когда мы сидели с ним в этой самой комнате на Пречистенке, ему позвонили по телефону, по вертушке. Судя по всему, это был адъютант кого-то очень важного, может быть, руководителя всей СВР. «Ну и что, что Кремль? — в какой-то момент раздраженно буркнул Эсквайр. — Чтобы отчитываться о работе, ее кому-то еще нужно делать!» И повесил трубку.

В этот мой приезд, похоже, сложное решение мы действительно принимали вдвоем, и Бородавочник тоже возвращался к нему мысленно все эти дни. Во всяком случае, его первыми словами были:

— Написал?

Я даже вздрогнул. От неожиданности я просто полез в карман и достал сложенную в четыре раза рукописную записку на пяти листах. В Конторе, видимо, чтобы не увольнять штатных графологов, они какие-то документы просят писать от руки. Эсквайр, легонько похлопав рукой по бумагам, лежавшим перед ним на столе, нащупал под одной из них свои очки, водрузил их на кончик носа и немедленно принялся читать.

— Где твоя ручка? — спросил он через пару минут. — Та, которой ты писал.

Я протянул ему свой «монблан». Бородавочник зачеркнул какую-то букву и, вернувшись на предыдущую страницу, поставил пару запятых — видимо, факультативных, но он все же о них помнил. Ручку мне он возвращать не стал. Раз уж она оказалась у него в руке, орудовать ею он стал все активнее. Я вспомнил, как он правил мои уже набранные на компьютере отчеты, когда я приезжал в Москву.

Дочитав последнюю страницу, Эсквайр снял очки и вернул мне ручку.

— Ну что, все изложено грамотно!

А говорят, хороших разводов не бывает! Я вздохнул с облегчением. Поживу еще недельку с мамой, а потом вернусь в Нью-Йорк. Бог с ним, с Кара-Кумом! У меня действительно были сомнения, можно ли гарантировать безопасность туристов в стране Туркмен-баши.

Но у Бородавочника для меня был еще один сюрприз.

— Но это-то дело мы с тобой провернем? — произнес он, подмигивая. Как если бы мы были два бывших одноклассника на рыбалке, собирающиеся выманить у соседа перемет за бутылку!

Я изумленно посмотрел на него.

— Это действительно вопрос жизни и смерти для многих, многих людей.

Я растерянно нашел глазами свою бумагу, лежащую поверх небольшой стопки документов.

— Я считал…

— Об этом мы договорились, и ты мое слово знаешь! — Бородавочник встал и снова стал выхаживать мимо фотографии Путина с пиджаком за левым плечом. — Я твоей цидуле приделаю ноги, и лети на все четыре стороны! Но это такое дело, что справиться с ним может только самый лучший. А у меня лучше тебя никого нет. Я правду говорю!

Ага, лесть! Лесть в том разговоре он еще не использовал. Думал, сукин сын, что, возможно, придется к нему вернуться! Сначала усыпил мою бдительность покорностью судьбе, а потом снова пошел в атаку.

— Давай я тебе расскажу, о чем идет речь, а дальше ты сам решай! — не давая мне времени прийти в себя, развил успех Бородавочник.

Но здесь мне надо опять обозначить исторический контекст, иначе не разберешься. После заключения Хасавьюртовских соглашений летом 1996-го между федеральными властями России и мятежной Чечней установилось хрупкое перемирие. Москва больше не пыталась навести порядок силой оружия. Она даже смирилась с тем, что, воспользовавшись затишьем, президент Масхадов и его окружение сделают все, чтобы закрепить фактическую независимость самопровозглашенной Республики Ичкерии. Однако окончание войны было на руку не только политикам. Это русские не могли больше приехать в Чечню — чеченцы перемещались по всей стране, как хотели. Возрождая вековые национальные традиции горцев, все больше молодых парней стали жить набегами на долины. Они угоняли скот в окрестных казацких станицах, но самым прибыльным бизнесом — после, разумеется, продажи добываемой там нефти, — стало похищение людей. По всей стране — не только на юге, но и в Поволжье, даже в столице — исчезали и простые труженики, которых потом продавали как рабскую рабочую силу, и состоятельные граждане, их дети или жены, за которых потом требовали выкуп.

Пару месяцев назад, в начале октября, в Ростове-на-Дону пропал генерал-майор Таиров, один из заместителей командующего Северокавказским военным округом. Он с женой и одиннадцатилетней дочерью поехал на своей машине на дачу, чтобы собрать последние яблоки. Больше их никто не видел, а «нива» генерала неделю спустя была обнаружена во дворе частного дома в одном из селений Ингушетии.