Гольфштрем - Абрам Палей

— Я очень рад, — искренно ответил Джон. — Но вы еще не сказали мне, как же называется эта организация.

— Она называется, — голос Джека зазвучал торжественно, — Коммунистической Партией Америки.

Джон привстал от волнения. Он знал о Союзе Советских Республик Старого Света. И вот — он делается членом партии, невидимыми, но неразрывными нитями связанной с этим могущественным заокеанским государством свободного труда. Здесь, в самом чреве капитализма, он тоже становится винтиком машины, которая разрушит власть поработителей.

— Сегодня, — продолжал Джек, — на нашем собрании выступит товарищ, приехавший из России. Сегодня будет обсуждаться вопрос о необходимости ускорить захват власти в связи с быстро подвигающимися работами по постройке плотины.

Джону показалось очень неожиданным, что речь может итти о захвате власти. Ведь, Совет Синдикатов так могуществен. Но, подавленный всеми обрушившимися на него в этот день впечатлениями, Джон уже потерял способность удивляться.

Тем временем пещера постепенно наполнялась людьми, приходившими поодиночке и по-двое через тот же коридор, откуда пришли Вильсон с Кеннингамом. Вскоре она наполнилась почти совсем. Собрание открылось. На трибуну взошел человек, внешность которого ничем не отличалась от типичного американского рабочего. Однако, это и был товарищ, приехавший из России. Он заговорил на хорошем английском языке, и речь его была лишена какого бы то ни было иностранного акцента. Вне этого собрания никто, конечно, не догадался бы о его происхождении.

Русский коммунист развернул перед собравшимися картину ужасной гибели, которая ждет Европу после окончания постройки плотины. Перемена климата уже дала себя знать очень резко. Судьба трудящихся всего мира — в руках американских рабочих. Необходимо удвоить, утроить, удесятерить темп организационной работы. Возможно ли осуществить захват власти?

Джон, как и все собравшиеся, с глубоким волнением слушал русского товарища. После него говорило еще несколько человек. Речи их были коротки и деловиты.

Ораторы указывали, что Совет Синдикатов может быть захвачен врасплох, благодаря его уверенности в отсутствии в Америке рабочих организаций. За последнее время проделана большая работа, достигнута прочная связь между ЦК и местными организациями, и есть все шансы рассчитывать на успех восстания.

К тому же государственная власть в Америке настолько совпадает с верховной организацией промышленников, что, раз будет захвачен Совет Синдикатов, всякое дальнейшее сопротивление может быть парализовано: командование воздушного и морского флота, по всей вероятности, растеряется и капитулирует.

Здесь же были намечены главнейшие практические мероприятия и избран Революционный Комитет.

Джон не рассказал своей жене, как он провел вторую половину дня.

ГЛАВА VIII

Владимир Полевой красной нитью вплетается в ткань

Электра могла бы в эту ночь пригласить и своего возлюбленного покататься в лодке. Она не сделала этого из-за вчерашнего телефонного разговора. Вот какой был разговор:

— Добрый день, Владимир!

— Вечер, Электра! Ты никогда не говоришь днем.

— Ну, как же днем отойти от детей? Когда мы увидимся, милый?

— Не скоро. Верно, через неделю.

— Все не можешь оторваться?

— Да. Скоро уже закончу. Ты знаешь, как я работаю…

Электра знала. Владимира друзья, шутя, звали «атавистом». Человек нового покроя, стальной воли и изумительной точности, он обладал несколькими незначительными черточками, возвращавшими его к старому быту, как иная родинка — покрытый шерстью кусочек кожи — возвращает человека к его отдаленным предкам — чисто внешне, разумеется.

Одной из этих черточек была манера Владимира работать, выделявшая его из среды товарищей. Он работал приступами, во время подготовительной стадии, черновой работы, он вел нормальный образ жизни. Но когда работа подходила к завершению, к своей синтетической части, — он погружался в нее целиком, и тогда по неделям не выходил из своего кабинета.

Правда, у него была не совсем обыкновенная работа. Несмотря на свою молодость, он был уже видным научным сотрудником главного штаба. И сейчас он разрабатывал задание исключительной важности, но что именно — об этом он не говорил даже Электре. И она не спрашивала: военная тайна.

Когда происходил пересказанный телефонный разговор, работа как раз была в стадии синтетической, завершительной.

Но, отойдя от рупора, Владимир не сразу вернулся к работе.

Жаркое майское солнце било в окно широкими полосами света. На окне в стеклянной банке стоял большой букет не совсем еще распустившейся сирени. Владимир жадно вдохнул ее тонкий исчезающий запах и шире распахнул окно. Солнце звенело и вращалось в небе подобно тимпану, только что брошенному туда невидимой рукой. Прозрачные бесформенные тени легких облаков пробегали по земле.

Он окинул взглядом свой кабинет.

Протянутый от мотора, стоявшего в углу и теперь неподвижного, длинный приводной ремень охватывал маленькое колесо, укрепленное на подставке возле письменного стола и снабженное шарикоподшипниками. Все это было слегка запылено и, повидимому, давно бездействовало.

Рядом со столом, на котором в беспорядке было нагромождено много металлических и стеклянных приборов, стоял ящик, высотой в человеческий рост, с основанием в квадратный метр, обитый черной лакированной кожей. К одной из стенок ящика тянулся электрический провод, а в противоположной стенке было продолговатое отверстие величиной в ладонь, и в это отверстие была вставлена простая трехгранная призма какого-то прозрачного синеватого камня.

Владимир выглянул в окно. Солнце ослепительно горело в синеве. Деревья были покрыты листвой, еще мелкой и нежной. На подоконнике снаружи, у самого края, сидела длинная зеленоватая стрекоза, чуть подрагивая распластанными прозрачными крыльями.

Владимир постоял еще несколько минут в раздумья. Потом стер с лица задумчивость и вернулся к работе.

ГЛАВА IX

Европа накануне гибели

Сергей Львович надел меховую шубу, подбитые мехом перчатки и валенки поверх шерстяных носков. Взглянул в зеркало и сам себе улыбнулся — он был весел и жизнерадостен в свои шестьдесят три года. Впрочем, улыбка его, если всмотреться, отдавала горечью. Посмотрел на заоконный термометр — 37°. Взглянул на календарь — шестнадцатое сентября. Его передернуло, золотое пенсне свалилось и повисло на шнурке. Поправил и вышел к лифту.

Авто ждал. С Большой Дмитровки до Ходынки путь немалый. Авто шел быстрым ровным ходом. На улицах людей мало — жестокий мороз. Рупоры громкоговорителей выкрикивают последнюю сводку с фронта: