Гастролер - Олег Алякринский

Да, много лет прошло с тех пор. Много воды и крови утекло… Прикрыв глаза и отставив пустую рюмку, Медведь откинулся на мягкую кожаную подушку древнего кресла. И поддавшись причудливому пируэту памяти, враз вернулся в почти уже позабытое детство…

Шел голодный восемнадцатый год. Гришка Медведев с приятелями пробирался в Москву. Хотя нет, до Москвы еще было далеко, потому что задержался он в Рыбинске, потом в Угличе… Его кругозор, тогда одиннадцатилетнего беспризорника, ограничивался базарной площадью в Вологде, где он родился и вскоре после рождения осиротел. Просто уж так судьбе удалось над ним посмеяться: спасаясь от облавы городовых, он запрятался в бочку из-под селедки, что стояла на подводе в рыбном обозе на Волгу. Там, на Волге, при перегрузке на баржу его и вытянули полумертвого из бочки, пропахшего тухлятиной. И уж совсем хотели бросить прямо на берегу на песок, но кто-то посчитал, что он еще, может, жив. Прополоскали его забортной водой, и остался Гришка Медведев при барже. А осенью сдали его в богадельню в Рыбинске. Но и оттуда, перекантовавшись холодную и голодную зиму, по ранней весне, едва только лед сошел с реки, он сбежал в Углич с ватагой таких же, как он, беспризорников и пошел промышлять на пассажирских пароходах мелким воришкой-обезьянкой… Пацаны постарше забрасывали его, шустрого мальца, с пристани на корму парохода, и Гришка, затаившись на нижней палубе между бухтами канатов и мешков с углем, высматривал добычу, а потом, улучив момент, при самом отходе парохода от причала хватал чужую сумчонку или узелок и прыгал с ним бесстрашно за борт на пристань, где «ловилы» должны были его поймать на лету, чтобы он не разбился. Хоть и обзывали его тогда «обезьянка Чи-чи-чи продавала кирпичи», но уважали за бесстрашие. При всем при том одет из всей пацанвы он был всегда лучше всех, чтобы боцман не усмотрел в нем бездомного оборванца и не вышвырнул за борт.

…Медведю припомнился один из его неудавшихся прыжков: его раскачали и забросили на пароход, и он незаметной мышкой проскочил на палубу. Дали последний гудок, швартовый отдал концы, и пароход стал медленно отплывать от причала. Гришка стремительно выхватил, под гудок, у зазевавшейся бабы лукошко полное грибов, и, заскочив на бортик, прыгнул на пристань. Он опоздал, пароход почти на метр отошел от пристани. И уже чувствуя, что он летит в пропасть, Гришка по отработанной привычке бросил лукошко «ловилам», а сам упал в воду между пристанью и пароходом, сильно ударившись о бетонную стену причала. Весь народ ахнул и кинулся смотреть, кто-то бросил даже спасательный круг, но Гришка не тронул его, а, стиснув зубы, барахтаясь в холодной воде, упрямо, рассекая воду цепкими гребками, поплыл к каменной стенке…

Из больницы, куда он попал с двумя переломами правой ноги, Гришка снова сбежал. Болячки заживали на нем как на собаке. За это его даже прозвали «живчиком».

…Вспомнилась голодная зима девятнадцатого. Со своей ватагой портовых воришек Гришка тогда уже перебрался из Углича в Самару, там Покрутился-покрутился и рванул оттуда в Москву. Здесь оказалось тоже жутко голодно, но зато возможностей не подохнуть с голодухи было куда больше. Жили все вместе, кагалом, в подвале где-то на Серпуховке, вместе и на улицах работали — воровали.

В Москве Гришке сильно подфартило — он попался под руку знаменитейшему московскому домушнику Ростиславу Самуйлову. Произошло это вполне случайно, в самом начале нэпа, когда живот его тощий малость поднабился хлебушком да сальцем. Гришка тогда работал мелким форточником: лазил по водосточным трубам и крал с подоконников все, что ни подвернется под руку, а потом пацаны сдавали краденые вещички барыгам на толкучке. Так вот он и угодил в лапы к Славику: когда он уже спрыгнул на землю, сбросив барахло поджидавшим внизу пацанам, какой-то мужик, прилично одетый и вполне интеллигентной наружности, крепко ухватил его за шиворот. Братва-мелюзга тут же разбежалась, но Гришка не стал орать на всю Ивановскую, что, мол, «дяденька, отпустите меня, я больше так делать не буду, меня мамка ждет, умирает она…». Раньше он так делал, когда ловили его милиционеры, после чего раз пять его сдавали в детприемник, да он оттуда неизменно сбегал. Теперь же, повиснув на руке этого дылды, он попытался извернуться и укусить держащую его за рубаху руку, одновременно брыкаясь во все стороны ногами.

Мужик долго удерживал Гришку на вытянутой руке и, рассматривая его, как механическую игрушку, у которой скоро должен был кончиться завод пружинки, молчал. А когда силы у «заводной игрушки» иссякли, он наконец спросил:

— Как зовут?

Малец молчал.

— Глухонемой, значится. Ну-ну.

— А я хотел предложить тебе работенку, — продолжал интеллигентный. — Мне как раз такой махонечкий верхолаз нужен. Ну, так как, пойдешь со мной?

— Опусти, — пробурчал обиженно пацан. — Не убегу.

— Что ж, верю. Ну так будем знакомиться?

— Гришка, — все еще насупливо сдвинув брови, буркнул в ответ мальчуган.

— Ну, а фамилия есть?

— Медведев.

— Ну вот и прекрасно, — дружелюбно сказал мужчина и, подумав о чем-то своем, добавил: — Фамилия у тебя самая подходящая для воровского ремесла. Не все ж тебе с такой фамилией да в босяках ходить, пора в люди выходить. Как думаешь?

Гришка молчал. Он был уже ученый кот, кумекал, когда говорить надо, а когда лучше и промолчать.

— Ну вот и хорошо, — будто бы услышав положительный ответ, сказал долговязый и представился: — А меня кличут Славик. Иначе Ростислав Самуйлов. Ну вот мы с тобой и познакомились, Григорий Медведев. А у тебя кликуха-то есть?

— Медведь… — еле слышно шепнул мальчуган, боясь признаться, что воровское погоняло придумал только что.

— И из какой же берлоги ты выполз, Медведь? — важно спросил Славик.

— Вологодские мы! — гордо брякнул Гришка.

— А, значит, в Москву на гастроли? — усмехнулся знаменитый вор. — Выходит, ты, Медведь, гастролер…

Об ту пору Гришка еще не ведал, что это за диковинное такое словцо, но оно ему на слух сразу понравилось и запало в память. И в дальнейшем ему суждено было стать — гастролером. Но это случилось потом, а первое время Славик стал брать Гришку-малявку себе на подхват. И довольно скоро привык к мальчонке со звучной кликухой Медведь и даже его полюбил и от себя уже не отпускал…

Глава 3

28 сентября

07:05

В замке тихо клацнул и дважды повернулся ключ. Входная дверь беззвучно раскрылась, и в крохотный коридорчик вошла Людмила. В руке у нее был туго набитый полиэтиленовый пакет, из которого торчало горлышко пластиковой двухлитровой бутылки с водой.

Она вошла в комнату и увидела спящего на кушетке Владислава. Рядом на полу лежала раскрытая зеленая папка с машинописными листами. Варяг, словно почувствовав сквозь тяжелый сон чье-то присутствие, тут же проснулся и попытался резко встать — его лицо исказилось от пронзившей раненую ногу острой боли.

— Привет, Людочка! — улыбнулся он с усилием. — Не рановато ли решила мне осмотр устроить?

Она села на стул рядом с кушеткой и кивнула на пакет с торчащей из него пластиковой бутылкой:

— Тут для вас немного еды… Я, Владислав, не на осмотр пришла! — Людмила посерьезнела. — Мне надо с вами поговорить. Я ведь так и не знаю, кто вы, чем занимаетесь и почему уже во второй раз за последний месяц оказываетесь у нас в госпитале с ранениями… Но я врач, хирург, и мой долг — лечить любого, кто ко мне обратится.

— Послушай, Люда, мы уже давно на «ты», — поморщился Владислав. — Меня твой официальный тон нервирует. Что-нибудь случилось?

— Да, я смотрела новости. Вы… ты и твои приятели… Вы же были там вчера вечером? У Торгово-промышленной палаты? Это вы… вас… — Она сбилась и замолчала.

Варяг нахмурился, с трудом встал с кушетки и обнял ее за плечи.

— Люда, я не могу тебе всего рассказать. Да и не хочу. Для лечения это ведь не так уж и важно. Зачем тебе знать, кто я?

Молодая женщина опустила голову и порывисто прижалась к его плечу лбом.

— Не знаю почему… но я о вас… о тебе… беспокоюсь. Я сегодня утром смотрела новости. Там сказали, что Владислава Игнатова подозревают в организации покушения на представителя президентской администрации…

— Уже затрезвонили, сволочи! Но это вранье, Люда! — вырвалось у Варяга. — Это провокация… Как-нибудь я тебе все объясню…

Он обнял ее и опять вдруг испытал к ней то же чувство благодарности и прилив нежности, которые ощутил вчера вечером. Людмила откинула голову назад и закрыла глаза. У нее было смуглое, чуть вытянутое лицо с широкими скулами, густые арочки бровей над широко поставленными глазами, большой рот с плотно сжатыми полными губами. Варяг ощутил прилив горячего желания и крепче сжал эту хрупкую, но такую решительную женщину в своих объятиях. Она затрепетала всем телом и доверчиво подалась к нему. Их губы слились в долгом жарком поцелуе, переросшем во взаимное любовное проникновение друг в друга. Ее горячий скользкий язык сначала робко, а потом все настойчивее искал ответной взаимности, стремясь ласкать все, к чему можно было прикоснуться: к губам, небу, языку.