Вампирский Узел - С. Сомтоу

Он исчезает. Кожистые крылья хлопают в воздухе, чуть ли не задевая ее лицо. Она испуганно вскрикнула, в приглушенном свете влажно блеснули клыки…

Он снова сидит на. диване, сцепив ладони.

— Ничего этого не было, — медленно говорит Карла. — Я ничего не видела.

— У вас есть зеркало?

Она встает, не сводя с него глаз, нащупывает на столе косметичку, достает пудреницу, открывает. В зеркальце отражается ее лицо. Обвислые щеки — не сильно, но все же… Морщинки вокруг глаз. Ладно, думает Карла. Зато у меня до сих пор очень красивые волосы. Она знает свои недостатки и свои достоинства. Глянув в зеркальце еще раз, она поворачивает его к Тимми.

Зеркало рассыпается у нее в руках. Осколки падают на ковер.

— Это мое сознание его разбило, — говорит она. — Или твое. Мы видим лишь то, что хотим увидеть.

— И трогаем то, что хотим потрогать, — говорит этот странный ребенок. Он встает, и подходит к ней, и гладит ее по щеке. Медленно, очень медленно… его тонкие пальцы холодны, как сосульки.

— Если ты вправду вампир… — она запинается, потому что он смотрит ей прямо в глаза, и от этого взгляда никак не укрыться, — …порождение коллективного бессознательного, воплощение нашей тоски, нашей ненависти и отчаяния… тогда зачем ты пришел сюда? Что тебе нужно от меня?

— Вы читали Петрония? Странный вопрос, неожиданный.

— Нет, не читала.

— В «Сатириконе» он пишет о посещении пещеры Сивиллы Куманской, высохшей древней старухи, заключенной в стеклянный сосуд. Ей прислуживают юные мальчики. И они говорят ей на греческом: «с Sibyla, ti thеleis?» Чего ты хочешь, Сивилла? И она отвечает: «Ароthaпеin thelo. Я хочу умереть».

— Стало быть, ты бессмертный? И тебе хочется умереть?

— Я не знаю! — Он едва не кричит. Ну вот, думает Карла, все-таки что-то его задевает. И задевает, похоже, больно. — Я помню только ее лицо, искаженное яростью. Яростью вечности.

— Ты помнишь?

— Раньше, еще до того, как я стал вампиром, я прислуживал Сивилле Куманской.

Она не знает, верить ему или нет. Но вот что странно: ей хочется, чтобы все, что он говорит, было правдой. В душе поселяется странное ощущение. Как будто все это время она спала и вот теперь в первый раз проснулась. Все эти годы бесконечных бесед с богатыми неврастениками, которые изливают ей свою душу, недолгий и скучный брак со Стивеном, томление, тягостные раздумья, бегство в мир невозможных фантазий… теперь это кажется дурным сном. Щемящая нежность, от которой становится страшно. Она влюбляется в этого мальчика. Дитя ночи.

Руди, смотри. Таймс-сквер [7]. Притормози. Сколько же здесь людей, и каждый живет своей крошечной жизнью. Я голоден, Руди. Мне надо насытиться. Может быть, прямо сейчас? Вон там яркий свет. Наверняка я кого-нибудь там найду. Но сейчас надо быть осторожным. Сейчас у многих в крови наркота, ядовитые химикаты, от которых мне плохо. Давай поедем еще помедленнее…

Как ты думаешь, Руди, я правильно сделал, что пошел к этой женщине? Может быть, то, что я есть, — это болезнь и ее можно вылечить? Видишь тех двух старух. Интересно, что у них в пакетах? А вон там идет фильм про вампиров. Вон те мужики явно ищут себе подруг на ночь. Они похожи на хищников в поисках жертвы. В нашем звуконепроницаемом лимузине ты, Руди, не слышишь, как шумит улица. А я слышу все. Я всегда слышу звуки из внешнего мира. Никогда не умел закрываться.

Вам уже нужно пить?

Да. Уже нужно.

Здесь вы точно найдете кого-нибудь подходящего.

Да. Да. Давай подъедем поближе к тротуару. Вон там, где секс-шопы и порнотеатры. Знаешь, Руди, еще до того, как мы с тобой познакомились, я пил одну женщину в Кембридже. Я ее выпил всю, до последней капли. Ее хотели убить, принести в жертву. Она была очень похожа на ту, которую я выпил тогда, в ночь концерта. Она меня разозлила. Слишком самоуверенная. Думала, она знает меня как облупленного. Думала, меня можно использовать… Я бы не стал ее пить, если бы не разозлился. Правда. Но потом мне стало ее жалко. Вот почему я вырвал ей сердце и свернул шею. Чтобы она не проснулась к этому вечному холоду. Но та, из Кембриджа… я просто оставил ее лежать. Представляю, как это было ужасно, когда она проснулась к нежизни, совсем одна… даже не зная, что она умерла… не понимая той жажды. Которая гложет ее изнутри и сводит с ума… Но я был зол и растерян, меня снова взбесило, что эти люди так бессмысленно убивают друг друга… ведь они не пьют кровь! Они убивают друг друга, потому что не знают ни жалости, ни сочувствия!

Погоди, Руди. Остановись. Это она, я ее узнал! Видишь, рядом с пожарной колонкой…

Да полно вам, мастер Тимоти, мало ли на свете похожих девушек…

Это она… я не мог ошибиться. Теперь нас так мало, мы так одиноки… она заворачивает за угол. Смотри, как она растворяется в сумраке. Она тоже соткана из темноты и теней, как и я…

Хорошо, Руди. Заберешь меня здесь, на углу, за час до рассвета. И не волнуйся: со мной все будет в порядке. Они меня не увидят. Они увидят собаку, которая потерялась и ищет дорогу домой.

Черный череп на бумажной тиаре… нож падает на каменные ступени, кровь хлещет из ран… запах курящихся благовоний… волк выходит из сумрака за алтарем… волк с лицом ребенка…

— Нет! — кричит Стивен, и дирижерская палочка падает на пол. Оркестр смолкает, запутавшись в какофонии нот, высокое чистое «ля» сопрано обращается сдавленным бульканьем…

Возьми себя в руки, выговаривает он себе.

— Джон, ты давай сам отсчитывай, когда вступать. — Это он обращается к первому фаготу. — Я просто физически не в состоянии дать тебе знак на вступление, мне и так рук не хватает. У меня арфы, полухорие за сценой… в общем, сам понимаешь.

Он боится закрыть глаза. Если закрыть глаза, он снова увидит череп и почувствует запах ладана…

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Майлс? — спросил кто-то из вторых скрипок.

— Замечательно, — рявкнул он. — Ладно, делаем перерыв. Пять минут. — Он направился за кулисы, по дороге споткнулся и с раздражением отбросил руку молодого скрипача, который хотел его поддержать. — Мне, знаете ли, далековато еще до пациента гериатрической клиники [8].

Спустя шестьдесят лет…

Она все же вернулась к нему в виде навязчивого кошмара — та сцена из детства. Это случилось на самом деле. Это был никакой не сон и не фантазия воспаленного разума из тех, которые Карла раскладывает по полочкам и перебирает в поисках, архетипических ситуаций.

Телефон-автомат обнаружился за боковым занавесом из тяжелого синего бархата. Как его звали, того человека? Как звали их всех? Боги Хаоса… Боги Хаоса…

Карла не хочет иметь со мной дела, размышлял он. Ей больше не хочется разбираться с моими безумными, с ее точки зрения, идеями. Но есть один человек, который мне поверит. Потому что он знает, что это не бред. Вот только… как же его зовут? Предводитель Богов Хаоса, который тогда — шестьдесят лет назад — шантажом и угрозами втянул Майлса в их нечестивые игры… тогда Майлс был совсем ребенком, хористом в школе церковного пения при часовне Святой Сесилии, в Кембридже…