Страсть гордой княжны - Шахразада

Светлые картины детства на удивление легко увлекли его вспять по реке времени, позволив вновь почувствовать себя мальчишкой сначала в тринадцать, потом в десять, потом в семь лет… И тут, о счастье, что есть на свете мудрые советчики, вспомнился Масуду вечер накануне Рамадана, когда он решился открыть отцу свой секрет. Пусть Зухра не раз предупреждала его, что об умении безмолвно беседовать никто посторонний знать не должен, но отец же вроде вовсе не посторонний. И, быть может, он тоже, тайком, упражняется в подслушивании чужих мыслей. Так разве не обрадуется он, узнав, что можно найти в любимом старшем сыне не только наследника, но и тайного собеседника?

Должно быть, именно так рассуждал шестилетний Масуд, когда однажды вечером вошел в кабинет отца. Рахим с головой ушел в работу и даже не сразу заметил, что открылась и потом закрылась дверь.

– Батюшка… – вполголоса позвал Масуд.

Но отец головы не поднял. Похоже, он даже не услышал.

– Отец! – чуть громче повторил Масуд.

Но и это не помогло – Рахим скрипел пером с таким усердием, словно старался оставить надпись видной и на каменной столешнице.

Тогда Масуд решил, что следует позвать отца мысленно, как уже много раз он звал добрую свою нянюшку.

«Отец! Ответь мне!»

И в этот миг Рахим вздрогнул. То ли напомнил о себе старый шрам, что беспокоил его после давнего сражения с неверными, посмевшими бросить алчущий взор на стены Великого города, то ли сквозняк был совсем уж ледяным. Однако Рахим вздрогнул и этим укрепил надежду в душе сына.

– Отец мой, позволишь ли прервать твои занятия?

– Сынок, ты меня напугал. – Рахим оторвался от бумаг с видимым удовольствием. И этим еще больше укрепил Масуда в его надежде.

– Батюшка, мне нужно задать тебе очень важный вопрос. Ты позволишь?

– Малыш, ну зачем такие церемонии? Что случилось? Ты захворал?

«Аллах великий, ну почему я должен сразу захворать? Неужели только это тебя волнует, добрый мой усталый отец?» Увы, вот этого не услышал Рахим, а жаль. Однако арба судьбы, как и время, катится только вперед…

– Нет, добрый мой батюшка. Однако я должен открыть тебе одну важную тайну.

– Ну что ж, мой любимый сын, – быть может, и против желания, однако в голосе Рахима зазвучала ирония. – Я весь обратился в слух…

Однако эта ирония не насторожила мальчика, который решительно продолжил:

– Отец мой, я слышу мысли других людей.

Масуд проговорил это на одном дыхании и лишь потом поднял глаза на отца. Он, в тайне от самого себя, надеялся, что отец сейчас встанет, обнимет его за плечи и скажет что-то вроде: «И я, малыш, тоже…»

Однако надежде этой, увы, сбыться не суждено было. Отец широко распахнул глаза и даже слегка привстал.

– Что ты слышишь? Какие мысли?

Масуд пожал плечами – совсем как делал это его отец, когда объяснял что-то важное нерадивым слугам.

– Я слышу мысли других людей!

– Да? – Рахим улыбнулся. Он-то уже понял, что сын просто неумно шутит. Да и к тому же отрывает его, озабоченного отца, от расчетов.

– Да, мой добрый отец. Слышу, хотя иногда люди мыслят так же невнятно, как и говорят.

Рахим не мог не улыбнуться серьезности этих слов в устах семилетнего мальчишки. О, конечно, он готов был поддержать любую игру сына, однако сейчас было видно, что Масуд вовсе не шутит и что никакой игры тут нет: мальчик искренне верит в то, что говорит.

– И что же за мысли ты слышишь, мой любимый колдун?

– Ты не веришь мне?

– Верю, сынок. Конечно верю…

– Ты не веришь… – Глаза мальчика потухли, плечи опустились.

О, если бы у Масуда хватило смелости в этот миг повернуться и уйти! Или у Рахима хватило мудрости сказать, что верит, и попытаться подыграть сыну. Однако ни смелости у одного, ни мудрости у другого недостало, чтобы прервать эту игру, и потому далее случилось то, что случилось.

– Да будет так, отец. Раз ты мне не веришь… Тогда проверь меня!

– Да будет так, сын! – Еще миг – и Рахим бы рассмеялся. Или разозлился всерьез. И даже сейчас можно было бы превратить все в шутку. Увы. Настроение отца, словно огромное зеркало, отразило серьезность сына. – Я проверю тебя.

Он опустил обе ладони на стол и пристально взглянул прямо в лицо сына.

– Итак, мой юный маг, о чем я сейчас думаю?

И стал думать о Коране, что раскрытым лежал на отдельном столике черного дерева. Конечно, мысли уважаемого Рахима тут же пошли дальше: он уже не думал о книге, пусть даже и самой главной в жизни каждого правоверного. Мысли его улетели к жизнеописанию пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, потом вернулись к наставлениям, оставленным им… Потом взгляд Рахима перескочил на свежеочиненное перо, ведь наставления пророка были записаны… Потом вновь переметнулся к окну – окно выходило на полуночь, а не указывало направление на Мекку, город, священный для каждого приверженца Аллаха всесильного и всемилостивого. Одним словом, то были самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека.

Масуд честно пытался уследить за ними, так же честно потерпел поражение, ибо он успел лишь понять, что речь идет о книге. Какой-то из книг, что в изобилии украшали кабинет.

Мальчик ответил на пристальный взгляд отца не менее пристальным взглядом и твердо сказал:

– Ты думаешь о книге, отец.

Рахим рассмеялся.

– Малыш мой, давай закончим эту глупую игру. Я тебе верю, конечно. И знаю теперь, что ты умеешь читать мысли. А сейчас беги, меня ждут важные бумаги.

Рахим, конечно, рассмеялся от облегчения, ведь он-то думал не о книге, а о священных для любого правоверного вещах: о Коране, о мудрости пророка, об истории великого учения…

Масуд расстроился. О нет, не просто расстроился – тяжкое, безысходное отчаяние охватило его. Он помнил, как светло улыбнулась Зухра подобному признанию, какую огромную тайну она ему открыла. А отец… Нет, отец оказался самым обыкновенным – таким же недоверчивым, как любой другой взрослый.

Спина мальчика согнулась, на глаза набежали слезы, и он вышел, шаркая ногами, как столетний дед. Увы, отец ему не поверил.

Рахим же вернулся к своим занятиям. Но где-то в глубине души сохранилось это воспоминание: и об игре сына, и о том, что Масуд прервал очень важную работу, а значит, игру ставит выше дела.

Увы, Рахим одной частью разума сознавал, что сыну всего семь лет. Но другая часть, та, что была занята важными расчетами, втайне досадовала, что пришлось прерваться ради глупой игры.

А мальчишка запомнил, что отец ему не верит. И чем больше старался он завоевать доверие отца, тем чаще тот вспоминал, как глупая откровенность сына оторвала его от важного и нужного дела.

О Аллах всесильный и всевидящий, из каких крохотных зерен порой вырастают высокие леса, закрывающие прекрасное солнце истины!

Нечто подобное пришло и в голову Масуда, когда он вспомнил эту давнюю и такую, на первый взгляд, невинную историю. «Аллах великий, – пронеслось в голове юноши, – я потратил более десятка лет, мечтая об отцовском доверии. И не понимая, что никому и ничего доказывать не надо. Словами не надо, надо доказывать делами. Ибо лишь дело поможет убедить моего отца, упрямого подобно тысяче ослов, что нет у него помощника надежнее сына, как нет и опоры надежней».

О, как был бы счастлив Рахим, если бы смог услышать эту мысль сына! Но, увы, дар великий в нем не просто спал, а спал мертвецким сном. И сон этот опровергал давнюю истину, что неведение – благо.

Свиток шестой

В тот раз отец впервые взял Масуда с собой в долгое путешествие. Быть может, он хотел испытать юношу, быть может, испугать… Или просто ему нужен был надежный помощник, а кто лучше старшего сына поможет отцу? Во всяком случае, именно на это надеялся Масуд, когда унылые «корабли пустыни» миновали первую, самую легкую часть пути – исхоженную караванную тропу, и ступили на камни солончака, отклонившись от проторенного маршрута.

Впереди, как уверял проводник, лежало семь дней пути по жаркому и открытому пространству. Но можно было втрое быстрее дойти до обитаемых мест: всего день отделял их от знаменитого Лазуритового пути – заповедной караванной тропы, что вела от месторождений на полудень и восход – от столицы Афрасиаба до далекой страны Сер, жадной до украшений из магических голубых с белыми прожилками камешков и камней. По правде говоря, начинался Лазуритовый путь не столько от места, где находили прекрасный минерал, сколько от торжища, где камни, утаенные от казны и надсмотрщиков, продавали за половину цены или даже за четверть. Купеческие караваны считались неприкосновенными, а потому никто не отваживался рыться в переметных сумах или сундуках, уже навьюченных на невозмутимых верблюдов.

Масуд поначалу недоумевал: зачем пытаться укоротить путь? Почему неразумно будет проследовать до торжища вместе с караваном? Отец на эти вопросы отвечать не хотел, он лишь поджимал тонкие губы и отрицательно качал головой в некогда темно-зеленой, а теперь изрядно выгоревшей на солнце чалме.