Золото Рюриков. Исторические памятники Северной столицы - Владимир Анатольевич Васильев

выходу в отставку отправился в заграничное путешествие. Платона выдавали черные, как маслины, глаза, излучавшие радость.

— Я не один, — предупредил Ободовский, пропуская вперед мужчину одинакового с ним роста, немного старше его и одетого скромнее, в сюртук и длинные клетчатые панталоны.

— Хруцкий Иван Фомич, — представился тот. — Я вас встречал в Императорской Академии художеств. Пишу этюды цветов и фруктов. Платон много рассказывал мне о вас, вот и решил ближе познакомиться.

После коротких и обязательных фраз беседа потекла сумбурно, потому как каждый из друзей хотел быстрее рассказать о переменах в своей жизни, а художник Хруцкий похвастать своими работами. Но через несколько минут Ободовский, как самый способный рассказчик взял инициативу, и вскоре Алексей и Иван слушали только его.

Травин не переставал любоваться другом. Кем он был в Галиче? Дерзким мальчишкой, гоняющим на коляске по городу и вызывающим справедливые нарекания горожан. Платон изменился, как уехал в Санкт-Петербург, где после окончания второй гимназии и В ысшего училища начал службу в Государственной коллегии иностранных дел.

Они встретились в столице еще ранее, 4 февраля 1829 года. К тому времени Ободовский оставил службу в гимназии, в которой успел поработать «комнатным надзирателем», перестал давать уроки русского языка в воспитательском доме и успел получить чин титулярного советника. Тогда Платон признался другу детства, дескать, его давно влечет к литературе, он уж заявил о себе в печати и, едва кончив курс гимназии, был принят в члены Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Они вместе посетили Александринский театр, где шла первая в России постановка по трагедии Шиллера «Дон Карлос» в переводе Ободовского. Друзья рукоплескали знаменитому русскому актеру Василию Андреевичу Каратыгину, игравшему в спектакле главную роль.

— Твой рассказ о загранице, Платон, увлекателен, но ты бы лучше рассказал о своих достижениях в литературе, — не выдержал Алексей.

— Литература? — прервался Ободовский, часто-часто замигал ресницами. — Ах да. Пишу. Но пока никуда не отдаю. Я ведь за границу поехал не для того, чтобы что-то написать вдали от родины, а поучиться. Лекции в Мюнхене, Берлине, Штутгарте, Женеве и Гейдельберге обогатили меня. И ты знаешь, — он продолжительно посмотрел на Травина. — Получив запас научных познаний, я искренне желаю посвятить себя общественному служению.

— Пишет он, пишет. Скромничает, — встрепенулся Хруцкий, видимо, заметив, как погрустнело лицо Травина. — Погодите. Скоро опять пойдете на постановку по пьесе Ободовского, где главную роль будет играть Каратыгин.

— Ну зачем же вы так? — поморщился Платон. — В этом ничего нет особенного. Да и не люблю я заранее предвосхищать успех произведения, если оно находится в черновике.

— И все же… — попытался настоять Алексей.

— Нет, извольте, — поднял руки Платон. — Я тут и так много чего наговорил. А ты молчал. Так вот, будь любезен, дорогой друг, исповедуйся о своем житье-бытье. Не женился ли часом тут?

— Молчит! — хитро улыбнулся Хруцкий.

— Значит, есть невеста. Кто же она? Рассказывай! — Платон подтолкнул друга в бок.

— С девушкой познакомился. С дочкой купеческой, — нехотя отозвался Алексей. — Понравилась.

— С купеческой дочкой, говоришь, а лицо чего вдруг кислое? Не по нраву что? — прищурился Платон.

— Нет. Что вы! — испугался Травин. — И баска девушка и умна. В самый раз, да только… Сегодня возле Троицкого собора в коляску садился. Голос услышал женский. Точь-в-точь Елизаветы. Помнишь, Платон, девушка у меня из Санкт-Петербурга была в Галиче, — он повернулся к другу. — Лиза к учительнице Полине Сергеевне Богдановой приезжала. Ну, тогда я тебе рассказывал, что родители у нее в столице в пожаре погибли.

— Помню, помню. Только голос откуда?

— С улицы.

— Садился в коляску и голос услышал Елизаветы? Странно. Как она узнать-то могла? Было то это когда? Пятнадцать лет прошло. Помню, как ты убивался, когда она уехала. Все порывался следом за ней отправиться. Потом забыл. И вот снова на тебе — голос! Ай-ай-ай, тут что-то не то.

— Ее голос я отличу от тысяч других и через двадцать лет, — словно не расслышав друга, продолжал Травин.

— А что, Алексей за эти пятнадцать лет здорово изменился? — вмешался в разговор Хруцкий. — Может, и узнала… И окликнула…

— Думаешь? — в сомнении произнес Платон. Потом вдруг нахмурился, махнул рукой. Нет, друже, не пойдет так. Тебе жениться срочно надо. Иначе голоса эти покоя не дадут, — он повертел головой, словно кого-то искал в комнате. — Где она, твоя дочь купеческая?

— Рядом тут. На нашей улице. Через дом от меня живет, — настороженно глядя на Платона, ответил Травин.

— Веди к ней! Сватать будем! — радостно крикнул Хруцкий.

— Да разве так можно! — Алексей поднялся от стола. — Мы и знакомы-то не более часу. Да и забыла она меня. Какое тут сватовство!

— Нужно! — упрямо кивнул Платон.

Спустя еще минут десять они, сопровождаемые взглядами любопытных квартиросъемщиков, с шумом спустились со второго этажа и направились вверх по улице к дому № 37, стоявшему на пересечении с улицей Никольской, напротив Никольского собора.

* * *

Жених и невеста встали в притворе храма лицом к алтарю: жених справа, невеста слева. Минуту спустя из алтаря через Царские врата вышел священник с крестом и Евангелием в руках. В тишине храма отчетливо прозвучала его уверенная поступь.

Травин проследил, как одетый в белые одежды святой отец подошел к аналою, возложил на него крест и книгу. Его действия казались замедленными, и когда в храме появился другой священник, Алексей перевел взгляд на него. Это был дьякон — худой и необычайно гибкий мужчина, передвигающийся, как показалось, танцующей походкой.

«Обручальные кольца наши принес. Во время совершения Литургии они должны быть на правой стороне Престола. Сейчас их возьмет святой отец для освящения», — подумал Алексей, припоминая процедуру венчания.

Дальнейшие размышления прервались с приближением молодого мужчины с большой курчавой бородой, державшего в руках две зажженные венчальные свечи. Одну из них он протянул Травину, вторую дал Татьяне.

«Обручается раб Божий…» — пропел высокий мужской голос.

На палец надевается кольцо, которое тут же надо снимать и передавать невесте. Жених с невестой проходят, держа в руках зажженные свечи, на середину храма и останавливаются на белом плате.

Краем глаза Алексей видит, как поджимает губы Татьяна. Замечает про себя: выражение ей очень идет.

С капризно поджатыми губами встретила она Ободовского и Хруцкого, когда они пришли в квартиру купца Лаврентьева сватать невесту. Друзья потом вели разговор с отцом, а Алексей все не мог преодолеть смешанные чувства — в шутку ли она губы надула либо всерьез противится.

— Не думала я, что ты так скор на решения, — сказала тогда Татьяна и улыбнулась.

— Испугался, подумал, перехватит тебя кто другой, вот и побежал, — отшутился Травин.