Воспоминания вперемешку - Лина Черникова

отца с Божьей помощью его аккуратность в бухгалтерских делах. Но в паспорте появился штамп, что он был под следствием. Не смотря на то, что его выпустили месяцев через восемь и даже выплатили компенсацию за это время, он не мог уже работать по специальности. Все. Вот уж непонятный закон.

Да, наш тато сильно изменился. Чувствовал свою вину, хотя и был невиновен? Потому что невольно оставил семью без хлаба-соли? Раньше он так заразительно смеялся, никто из детей почему-то не унаследовал эту прекрасную манеру, У нас, несмотря на нищету, любили посмеяться, но не умели по-отцовски. От него мы слышали постоянно: главное в жизни – не унывать. Уныние – тяжкий грех. Нельзя никого осуждать. Недаром, тато часто вспоминал, что по Закону Божьему у него в реальном училище были всегда пятерки. Вот и все сведения об его учебе. И не открыл тайну, почему его выучил помещик вместе со своими детьми…

Мои дети не унывают, хотя бы, не показывают свое уныние. А уж никого не осуждают, это точно. А я нытик. И за детей боюсь и сама паникую при новых, не обжитых еще, болезнях. А поболтать… Сколько каюсь, но повторяю этот грех. А тато ни разу не нарушил эти заповеди. Потому и прожил 100 лет.

Мама покачивала головой:

– Научился в тюрьме, вот беда… И чего ты на кур матюкаешься, чем они тебе не угодили?

Теперь он опасался сделать детям замечания. Нет, он и раньше этого не делал, не помню такого, а теперь вообще уходил от разговоров, боялся повзрослевших детей? Даже когда еды стало вдоволь, он по привычке стеснялся есть. На пол-литровую кружку чая одна чайная ложечка сахара! Время от времени кто-нибудь недоумевал: этого же мало! Люда с Эммой спокойно, а мы с Галькой кричали, но ничего не помогало. Вот еще одно правило в действии: мало ешь – больше проживешь.

…Ждешь, целую неделю кино в колонии, а неделя так долго тянется! А потом кто-то скажет ликующе:

– Привезли кино!

«Сказание о земле сибирской» мы уже видели семь раз, сегодня будет восьмой, если пустят.… Но это такое чудо! Как я их всех люблю, таких прекрасных артистов! И тот концертный зал, где пела Ладынина и волновалась, потому что пришел с войны Кадочников. Какой волшебной красоты зал! А столовая где-то в Сибири, где запевали Кадочников и Васильева, а им так здорово подпевали все за столами. И все умели хорошо петь… Всё мы там любили. И зимовку, где сочинял свою музыку Кадочников. А вышка, на которой стояли счастливые артисты и несколько раз кричали друг другу: – Андрей! – Наташа! Вот, они любили друг друга, но не обнимались, значит, так надо…

Летом было проще попасть в кино. Около колонского клуба рядком стояли скамейки для мальчишек, перед ними натягивали экран, а чуть дальше скамеек стоял киноаппарат. Внизу стопкой лежали «части», в плоских круглых железных коробках – киноленты, чем больше, тем лучше. Мы, сельские, ждали за забором, когда все успокоятся и вахтеры потеряют бдительность при первых звуках бодрой музыки киножурнала. Тогда мы лезли в дыру в саманном заборе, зачем-то пригибались, а как же, чтоб нас не было видно, бежали через футбольное поле и плюхались в пыльную траву прямо около киноаппарата. И не мешал нам близкий его стрекот, и не мешала пухлая пыль, которую мы усаживались. Все это мелочи покрывались радостью от прекрасной жизни на экране. Мы смотрели кино!

Но зимой посмотреть кино в колонии было намного сложнее, но возможно. Перебравшись через размокшую от зимней слякоти дыру в том же заборе, подходили к заветному входу в клуб, тихонько постукивали, царапали дверь, пока какой-нибудь добросердечный вахтер не приоткрывал дверь и шипел:

– Быстро, быстро, шантрапа!

Проскакивали гуськом в темноту, пока меняли части, вжимались в стены, вроде, как теперь нас не видно и успевали перевести дух, пока снова мирно не застрекочет аппарат. Из отверстия в стене высветится луч, и глаза впивались в экран.

… Вот в такие мрачные зимние вечера надо было сначала выклянчить у мамы разрешение пойти в кино.

– В такую грязюку! Сиди дома!

Ноешь, ноешь, пока мама не рассердится:

– Иди куда хочешь, тебе же хуже…

– Да обуй батькови сапоги, а то из грязи не вытащишь свои ботинки!

Да что мне об этом говорить, я и сама уже предусмотрительно залезла в резиновые отцовские сапожища. Чтобы лишний раз не сердить маму.

Выпросилась, надо бы радоваться… А пустят ли меня в кино? И тогда прибегаешь к верному средству, которое не подводило. Шлепаешь по лужам, еле-еле вытаскиваешь ноги из липкой глинистой грязи и громко шепчешь:

– Господи, помоги, пусть меня пустят в кино!

Шепчешь, шепчешь, а страшно, вдруг напрасно рассердила маму, измазалась в грязи, замерзла и промокла. А кашель начнется, надо будет выбегать во двор кашлять, но мама все равно услышит… Тогда начинаешь приговаривать:

– Господи, если Ты есть, дай мне посмотреть сейчас кино!

Чувствуешь, что поступаешь как-то неправильно, почему я говорю « если Ты есть». А если надо будет просить о чем-то важном, а я прошу о такой чепухе…

Слава Богу! Попадала в клуб. Если дверь не желали открывать, я не настаивала, а начинала бродить под окнами. Но сначала находила большую лужу, срывала пучки засохшей мокрой травы и смывала ледяной водой грязь с сапог. Потом готовилась к последнему этапу, смотреть, где сейчас откроется окно… Меня кто-то увидел! Тогда надо стать на выступ фундамента, подпрыгнуть, достать до нижнего края рамы и удержаться так пока не высунется рука какого-нибудь мальчишки. Он начинает тащить меня, но оказывается, что это не просто. Подает другую руку, но сапожища не позволяют согнуть ноги в коленях, чтобы опереться ими о подоконник. Тогда кто-то приходит на помощь моему спасителю и тянет меня за воротник пальтишки. Волоком втягивают меня на плечи пацанов, а я уже очутившись на полу клубу, успеваю оглянуться на преодоленный нами подоконник и порадоваться – мои сапоги его не измазали. Пока меня втягивали в клуб ледяной ветер холодил уши близко сидящих пацанов, но они, выяснив в чем дело, не ворчат. Отмалчиваются и воспитатели, краем глаза наблюдающие за проявлением солидарности своих воспитанников с отверженной от искусства девчонкой.

По субботам начали устраивать в колонии танцы, нас пригласили в мальчишеский хор и, конечно, стали пускать в кино. Уже появилось два киноаппарата и кино шло без перерыва. Поле стадиона украсилось скамейками для зрителей, построили два пруда – один с вышкой для прыжков в воду,